Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2006, 3-4

 

МОЯ ИЗБУШКА

Живу в таинственном местечке,
в краю запуганных зверей.
Моя избушка возле речки
стоит без окон и дверей.

Окно и дверь на зорьке ясной
унес сохатый на рогах.
Погожей ночью и в ненастье
мой сон черемухой пропах.

Налево – согра, справа – ельник...
Разрыв-трава, трава-поклон,
ромашка, донник, можжевельник,
анчар, черемуха и клен...

Зверья не видно... Научилось
внезапно прятаться зверье.
Любой хорек, скажи на милость,
почует издали ружье.

Покоя нет лесному богу,
грохочут взрывы круглый год...
Бульдозер, рухнувший в берлогу,
как мамонт пойманный ревет.
 

ПОХОДКА

Идет моя красавица,
и в такт ее шагам
рыдает-задыхается
в Прибалтике орган.

Вот милая внезапно
споткнется на бегу, –
а в Риме римский папа
ударится в тоску.

В трамвай влезает милая,
сшибая граждан вниз, –
а в Чили от бессилия
повесится министр.

Сквозь страх и неизбежность,
сквозь слезы, боль и кровь –
размашисто и нежно
идет моя любовь.

Христос замрет нелепо,
шепнет: “Вот это да!..”
И звезды льются с неба
сквозь пальцы у Христа.

 

* * *


Я вам пишу звездой падучей,
крылом лебяжьим по весне...
Я вам пишу про дикий случай
явленья вашего во мне.

Пишу о том, как пел несмело:
взойди, взойди, моя заря!..
Я ради вас талант подделал,
как орден скифского царя...

Как я дружу с нейтронным веком,
как ярким словом дорожу...
И как не стал я человеком,
я вам пишу...
 


* * *


Он явился белу свету
по весне, но ближе к лету.
Мамке – радость, девкам – горе...
А глазастый, ты гляди!..
Впереди не жизнь, а море.


ДВАДЦАТЬ СТРОЧЕК ВПЕРЕДИ.

Жил да был, и, между прочим,
где целован, где побит...

ДО КОНЦА СЕМНАДЦАТЬ СТРОЧЕК...


...и втянулся в сельский быт...

Стал старик. Старик Иван.
Всюду принят, всюду зван.
Знал старик и свет, и тени,
мир ни ласков, ни жесток...


ДО КОНЦА СТИХОТВОРЕНЬЯ
ДЕСЯТЬ СТРОК...

Рыбаки – его соседи –
говорили: век живи!..
Плел Иван такие сети,
хоть русалку в них лови...

СТРОЧЕК ПЯТЬ ВСЕГО ОСТАЛОСЬ...
“Век живи!” – мурлыкал дед.
А до века не хватало –
и всего-то пару лет...

ДО КОНЦА ОДНА СТРОКА.
Нету больше старика...
 

ВКЛАДЫШ К МОЕЙ ТРУДОВОЙ КНИЖКЕ

Вот я умру, и вдруг оно заплачет,
шальное племя пьяниц и бродяг...
...Я был попом, – а это что-то значит!
Я был комсоргом, – тоже не пустяк!

Я был мастак с багром носиться в дыме.
Я с топором вгрызался в синий бор.
Я был рыбак, и где-то на Витиме
мой царь-таймень не пойман до сих пор.

Я был художник фирмы “Тети-мети”.
Я под Смоленском пас чужих коров.
Я был корреспондентом в райгазете
и свел в могилу двух редакторов.

Учил детей и им читал по книжке,
как стать вождем, диктатором Земли...
И через год чудесные мальчишки
мою квартиру весело сожгли!

Я был завклубом в маленьком поселке.
Поставил драму “Адский карнавал”...
И мой герой, со сцены, из двустволки,
убил парторга. В зале. Наповал.

Бродягой был и укрывался небом.
Банкротом был – не смог себя убить...
Я был... был... был... И кем я только не был!
Самим собой?.. А как им надо быть?..
 


* * *


Жизнь моя, поэзия, подруга...
Я в стихах тонул, горел и мерз...
Очи мне выклевывала вьюга,
хоть прошел под вьюгой много верст.

Скажут: поза? Да, возможно, поза...
Жизнь – она из поз и прочих крох.
Пусть сгниет раздавленная роза,
а в гнилье взойдет чертополох!

Я не жду бессмертья ни минутки,
мне дороже – пальцы на струне,
чтоб рядком сидели проститутки,
весело болтая обо мне.
 


* * *


Идеи дикие глотаю,
читаю Брема и Дидро...
Всю жизнь сижу, изобретаю
тарелку, ложку и ведро...

Мне Джемс Уатт – прямой начальник,
весь мир – не больше, чем товар...
Я изобрел утюг и чайник,
велосипед и самовар...

Я луч звезды разбил на звенья,
открыл породу новых рыб.
В пределах музыки и пенья
я изобрел тележный скрип.

Я с неба звезды не хватаю,
но плещет творческий экстаз...
и я опять изобретаю
топор, пилу и унитаз.

Я – исключенье всяких правил,
с мировоззрением кривым...
Мой мозг трагично н е и с п р а в е н,
и уж ничем н е и с п р а в и м.
 

ИЗ “ЧЕТВЕРОСТИШИЙ”

*
У ходиков – задумчивая рожица...
И маятник, как галстук на груди...
Им, может быть, сейчас идти не можется,
но гирька заставляет их идти.
*
Тюрьма на улице Искусства
сбивает мысли на лету.
Колючей проволоки сгусток
застрял у времени во рту.
*
Ах, довольны звери-птицы,
рады села-города:
уезжает Солженицын
за границу навсегда!
*
Жует, сопит и топчется,
сморкается в кулак...
Толпа – еще не общество,
хоть над толпою флаг.
*
Я перед нею не млею, не дрожу,
люблю ее, хоть будь она и строже...
Но если выбор – весело скажу:
Россия – мать, но Истина – дороже!”
 


* * *


Поэзия – не поза и не роль.
Коль жизнь под солнцем – вечное сраженье, –
стихи – моя реакция на боль,
моя самозащита и отмщенье!
 

* * *

К исходу лирической ночи,
как раз на коровьем реву,
бровями взмахнут мои очи
и шумно взлетят в синеву.
 

* * *

Ты брошена, разбита, искорежена,
над письмами закончился твой пост.
Душа твоя в конвертики уложена
и злобой перетянута внахлест.
Ты волосы болванишь чуть не наголо, –
смотрите, мол, а мне на вас плевать!
Ты стала узколицая и наглая,
слова твои – все “мать” да “перемать”...
Ты брошена, судьба – сплошные дыры,
и голос недоверием изрыт.
Старушка из семнадцатой квартиры –
“Хороших не бросают!” – говорит.
Ребенка незаконного, внебрачного,
таскаешь контрабандой под плащом...
А пошлина давно уже уплачена
бессонницей, слезами и дождем.
Ты брошена, ты, значит, нехорошая.
Ты брошена, как камушек со скал.
Ты брошена и сплетней припорошена...
А я как раз такую и искал.
 

* * *

Эх, Аркаша, нам ли горевать
в двух шагах от ядерного взрыва!..
Знай работу, “телек” и кровать,
да в субботу – пять бутылок пива.

Соблюдай умеренность в любви,
не умей свистать разбойным свистом
и во сне удачу не зови,
и не пей с лихим авантюристом.

Не теряй ни сон, ни аппетит,
пусть душа от горестей не хмурится...
И к тебе, конечно, прилетит
птица счастья – бройлерная курица.
 

НЕВЕСТА

Ей венчаться хотелось, –
ох, заела тоска!..
Расцвела, разоделась
в кашемир и шелка.
Сор традиций стряхнула,
древнеханжеский сор,
и очами сверкнула
вдоль зеркальных озер.
Друга милого ради
вспыхнул в сердце огонь...
Вот шаги по ограде
и табачная вонь...
Пес, тяжелым ударен,
выл из центра Земли...
Двое – Ленин и Сталин –
во светелку вошли.
Не сдавалась на милость,
оказалась живой...
Как она колотилась
о косяк головой!
“Новой тактики ради –
бей жар-птиц по хвосту!..”
Полномочные дяди
изорвали фату...
“Подневольная будешь,
подцензурная будешь,
пыл славянский остудишь,
женихов позабудешь!”
Хоть ядрено вспотели,
изругались до дыр, –
на невесту надели
красно-синий мундир.
С видом добреньких дедов
на сегодняшний ад
с лупоглазых портретов
равнодушно глядят.
 

ГЕРОЙ

Своей родне обиду я пою:
я был в огне, во вшах, крови и поте,
я танки опрокидывал в бою,
а вы мне на похмелку не даете.

Не цените раненьев и наград
и цену вы не знаете герою...
Я вам сейчас устрою Сталинград!
И Курскую дугу я вам устрою!

Пусть вьется ваша дрянь и ваша пыль,
и брань моя гремит свинцовым градом!
А ну, противотанковый костыль,
шарахни хоть разок по этим гадам!

И вспыхнет под злодеями земля,
пощады эти “викинги” запросят...
Пусть вынесут мне ровно три рубля,
но чтобы на брильянтовом подносе!

...Стою один в пороховом дыму...
Ну, вынеси мне тройку, Акулина!...
Ну, вынеси, и я ее приму,
как раньше – ключ от города Берлина.
 

СТРАНА ДУРАКОВ

Мир тоскует в транзисторном лепете,
люди песни поют не свои...
А в Стране дураков стонут лебеди,
плачут камни и ржут соловьи.

Мир таскает одежды тяжелые,
мир в капроне от зноя зачах...
А в Стране дураков ходят голые,
чтоб кинжалы не прятать в плащах.

Мир поклоны кладет дяде Якову,
если голос у Яшки – гроза...
А в Стране дураков всякий всякому
правду-матушку режет в глаза.

Мир в угрозах и денежном шелесте
рвет любовь у законной жены...
А в Стране дураков бабьи прелести
не дороже простой ветчины.

В вашем мире начальники старшие
даже в песнях почтения ждут...
А в Стране дураков даже маршалы
даже улицы даже метут.

В общем, так, – попрощайтесь с сестричкой,
отряхните коросту долгов, –
и с последней ночной электричкой
приезжайте в Страну дураков!

Версия для печати