ИЗ НОВЫХ СТИХОВ
 
* * *
Уснула горлица, крылом
к подушке прислонясь,
что ей погром, и перелом,
и порванная связь,

и Дания, и Дания,
и Дания в окне!
Не до нее, не до нея,
и спит лицом к стене.
 
* * *
А вчера вечера
были дольше, светлее,
и металась пчела
над пыльцою шалфея,

и училась отнять
этот мёд, эту малость,
и взлетала опять,
и опять приземлялась

на дрожащий шалфей,
на раскрытое рыльце –
так, как будто Алкей
в рифму разговорился.
 
* * *
Вот узнаешь, почем
этот фунт одноглазого лиха,
провалившись плечом
в паутину, где спит паучиха,

прорубясь топором
в запертую кладовку дракона,
оттолкнувши паром
на манер все того же Харона.

На манер, например,
той старухи, что ходит по мукам,
что оставила мир
не правнукам, а лучнику с луком.
 
ЧИТА–БРАТСК–ЧУНА
Памяти Ларисы Богораз
Я ли нешто в эту непогоду,
не видав извилины Байкала,
добралась впотьмах, по гололеду
от аэропорта до вокзала?

Был октябрь. Зима лежала плотно.
Руки-ноги в ДОКе* леденели.
Индевело желдорполотно
от начала до конца недели.

Шпалы осеняла благодать
хмурого таежного рассвета,
и под ними было не видать,
как ведут скелеты до Тайшета.
 
“ЧТОБ ЛЮБОПЫТНЫЙ НЕ ПРОНИК...”

(Из разговоров с биографом)

Те, что в стихи не встали,
фактом быть перестали.
А те, что стихам достались,
фактом уже не остались.

То, чего было, – нету,
а чего не было – есть.
Так золотую чеканю монету,
с крыши содравши ржавую жесть.
 
* * *
Раз-два-три, раз-два-три,
вот вам и вальс,
разные разности
резвой ногой.
Около “Сокола”
милый трамвай
с мерзлыми стеклами,
с гордой дугой.

Раз-два-три, раз-два-три,
сколько вам лет?
А нам без разницы,
хоть бы и сто.
В шкафчике спрятанный,
пляшет скелет
в чиненном, латанном
летнем пальто.
 
* * *
Ты – это Сущий –
имя Господне,
славу и Царство,
Царство и славу...
Хлеб наш насущный
дай нам сегодня,
а не богатство
и не державу.

И упаси нас
от нашего беса,
а уж от мора
или от глада –
если посильно,
стань как завеса
всякого бора,
всякого града.
 
* * *
Что же, Боже? Да все то же –
суесловье, суета.
Мы с Тобой едва похожи,
Ты-то Тот, а я не та.

Тенью образа-подобья
я слоняюсь и топчусь,
совершаю неподобья,
на ошибках не учусь.

Но, учуяв дух прощенья,
веющий, где захотел, –
хоть бы тенью, хоть бы щелью
ускользнуть за свой предел.
 
* * *
Ох, тятя-тятя, ох, наши сети,
ох, когой-то они притащили...
Ох, трусоваты бедные дети,
залегли от страха в лощине

и выглядывают оттуда:
вурдалак? утопленник? наяда?
или еще пострашней чудо-юдо?
Дети-дети, бояться не надо, –

отвечает им тятя, – ни чудищ, ни страшилищ,
не поддайтесь ни фантазму, ни фантому.
Так ответил им тятя, черти утащили ж
храбреца в самый тихий омут.

г. Париж