Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: День и ночь 2005, 11-12

ЛОЖКА САХАРА И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ

ЗА ВСТРЕЧУ

Полтора месяца, почти все каникулы, Андрей благополучно скрывался за забором в ограде. Погулять по селу, с приятелями встречаться, в этот раз совсем не тянуло, даже в магазин сходить или в клуб, а рыбачил он прямо в огороде – метров двадцать берега пруда лежали на их участке...

Но как-то вечером, уже под самый конец августа, вышел за водой и влип. У колодца на лавочке трое парней разводили спирт.

– О, Дрюня! – первым узнал его долговязый, чернявый Олег – Олегыч, – парень лет двадцати, живущий на соседней улице. – Здоро-ово!

– Привет, – ответил Андрей без особой радости, примостил ведра на краю лавочки; вытер руку о штормовку, протянул парням.

В первое лето, когда он приехал сюда с родителями, почти сдружился с Олегом, еще с некоторыми, кто жил в околотке. Валялись на пруду, пили пивко, вечерами ходили на танцы или в кино, или просто гуляли по улицам, к девчонкам подкатывали. Такая жизнь Андрею понравилась, деревенские парни оказались совсем не страшными, и его, бывшего городского, да тем более из другой, можно сказать, страны, из Казахстана, приняли в свою компанию, даже как-то выделяли, уважали.

Но спустя год Андрей почувствовал, что надо что-то делать. Менять. Каждый день и каждый вечер были одинаковыми, разговоры и дела у парней тоже повторялись почти с детальной точностью. И в июле он взял документы и поехал в город, неожиданно легко поступил в пединститут. И вот уже четыре года появлялся дома, в маленькой трехоконной избушке, в хоть и большом, но дальнем селе, спрятавшемся между хребтами Саян, на два летних месяца. В первое время еще по привычке радовался парням, загорал на берегу пруда, ходил на танцы, катался на вечно полуживом, трескучем, но никак не умирающем “Урале”, гордости и драгоценности Вовки Белякова, которого все почему-то называли Редис и Редя. А потом, приезжая, почти не выходил за ворота, при редких встречах с ребятами на их предложение “посидеть, пропустить”, как мог отказывался – “сейчас не могу, жалко, дела...”

И сегодня – то же.

– Пропустить не хочешь? – спросил коренастый, почти квадратненький, с короткой стрижкой, в старых, истресканных сапогах-дутышах татарин Ленур. – Пойла набрали вот, а хавчика нету. Возьми чего зажевать – и поторчим.

– Да холодно... – Андрей поежился. – Может, завтра днем?

– Да чё ты! В сторожке прекрасно, – мотнул головой Олегыч в сторону развалин пошивочного заводика в конце улицы. – Там печка, всё. Давай, Дрюнька! Да и надо ж – за встречу.

– И как житуха городская, расскажешь, – добавил Вица, третий в компании.

Ленур энергично-аппетитно взбалтывал двухлитровую пластиковую бутыль с разбавленным спиртом, даже язык чуть высунул. И Андрей согласился:

– Ладно, только воду сейчас отнесу.

– И возьми закусить. Хлеба хоть, лука!

– Мяска там...

 

* * *

Мама расщедрилась на соленые огурцы, несколько пирожков с картошкой, полбулки хлеба, пару головок лука. Отрезала сала с прожилками. Заодно, собирая пакетик, раз десять испуганно, будто провожая Андрея на опасное дело, попросила быть осторожней, скорей возвращаться... Андрей слушал ее с улыбкой: да, когда ребенок перед глазами, о нем, наверное, душа болит куда сильнее, чем когда знаешь, что он далеко и живет самостоятельно. По себе он знал, что вдали от родителей, их существование представлялось разнообразным и спокойным, надежным, работа их благодатной, а стоило приехать, увидеть как и что – и дня хватало, чтобы захотелось сбежать...

И сегодня, с удовольствием вроде бы занимаясь делами, Андрей чувствовал грусть какой-то бесконечной и неисправимой безысходности. Выдергивал засыхающие, с отрезанными шляпками, будылья подсолнухов, отщипывал ногтями бесконечные усы ягоды виктории, рвал сорняки, готовые высыпать на землю свои семена, и понимал, что такая работа никогда не кончится, и на будущий год будет то же самое. Весной вскопка, посадка, летом прополка, полив, подкормка настоявшимся во флягах навозом, а под осень – собирание жиденького урожая, кучки ботвы, снова копка земли, чтоб померзли личинки, чтоб весной земля помягче была. И так – бесконечно. И если у него еще есть какие-то шансы изменить свою жизнь, то у родителей, кажется, уже всё... Когда-нибудь он похоронит их на здешнем маленьком кладбище, что лежит на опушке леса, а точнее – на границе села и дикой горной тайги...

– Ты где будешь примерно? – на прощанье спросил отец. – На всякий случай знать?

– В сторожке у пошивочного, скорей всего... Да я скоро вернусь. Просто надо же с местными отношения поддерживать.

– По идее-то надо, – отец кивнул невесело; у них с мамой это не особенно получалось – ни хороших знакомых, ни друзей тем более они за эти годы не нажили. Они здесь все-таки люди другого мира, городского. – Ну, счастливо...

Пока собирался – стемнело. Темнело тут быстро – стоило солнцу заползти за хребет, что чуть ли не нависал над селом, – и тут же наступала ночь. Будто выключали в чулане лампочку... Дни были даже в июне короткими. Поэтому и росло почти всё на огородах плохо. Только капуста не подводила, морковка, виктория и, конечно, картошка...

Олегыч, татарин Ленур и вечно смурноватый, слегка хромоногий Витя, по прозвищу Вица, ждали у колодца. Сидели на спинке лавочки, отпивали по глотку спирт из бутыли, запивали водой. Если бы не Андрей с закуской, наверняка так бы и рассосали все два литра, не заедая, или, что вероятней, полезли бы к кому в огород. Добыли чего-нибудь.

– Во, ништяк, ништяк! – Ленур увидел пакет у Андрея в руке.

– Прекрасно посидим, – добавил Олегыч и соскочил на землю. – Айда!

 

* * *

Пошивочный заводик находился в конце улицы с красивым названием Заозерная. Стоял несколько на отшибе; ворота виднелись по улице издалека, словно бы звали, манили работников к себе, машины с грузом или за грузом.

Два лета назад он еще во всю функционировал, выпускал мешки из пеньки, давал работу двум сотням жителей, а позапрошлой зимой – сгорел. Сгорел дотла. Лишь каменный фундамент остался.

То ли случайно это произошло, то ли кто-то поджег. Родители рассказывали Андрею, что удивительно быстро сгорел, в полчаса. Головешки, как ракеты по небу летали... Тушить никто не пытался.

И вот теперь осиротело ржавели на пригорке ворота (забор после пожара весь растащили), а чудом не съеденная огнем и пощаженная людьми сторожка служила местом выпивок и свиданий у молодежи...

– Во-о, ништя-ак, – улыбался Ленур, всё поглядывая на Андреев пакет. – Теперь можно...

– Прекрасно посидим, – добавлял Олегыч. – Не в обиду...

Сторожка имела почти жилой вид. Даже огарок свечи на столе лежал, а у железной печки лежали дровишки. Окно без стекол затянуто мешковиной.

Пока самый деловитый из парней Олегыч разбирался с закуской, Вица и Ленур пытались растопить печку. Привычно и беззлобно переругивались:

– Да куда ж ты, бляха, сразу коряги эти суешь? Дай разгореться.

– Ага, счас жар спадет, и эти хрен примутся!

– Вица, да ты долбон. Я и не знал!

– Гля, в торец схлопочешь, поскоть драная...

Андрей достал сигареты, присел на чурку возле стола. Теперь он слегка жалел, что притащился сюда. Зачем? Лучше бы провел вечер дома, в своей украшенной книжными стеллажами комнате, почитал, полистал бы энциклопедии, альбомы с коллекцией марок, которые собирал в детстве, караулил новые завозы в магазинчике “Филателия”...

– Айдайте, готово, – празднично объявил Олегыч. – Как в лучших домах.

– Н-но! – Вица, потирая грязноватые руки, устроился на пластмассовом ящике из-под колы.

Появились из тайника – щели в полу – три белых пластиковых стаканчика; один, треснувший, пришлось выкинуть. В оставшиеся потек спирт.

– Вица, Дрюнчик, глотайте первыми, а мы с Лёнчей, так и быть, во второй партии.

Ленур поморщился:

– Ты как в армейке базаришь. Кончай. Там тоже всё партии – на призыв, блин, на дембель...

– Ну, оттарабанил же, – усмехнулся Олегыч, – чего ее вспоминать? Полгода дома...

– Уху, сходи, я потом посмотрю, сколько ты ее помнить будешь.

– Ну, погнали, – поднял Вица стакан. – Давай, Дрюня, за встречу...

– Давай.

Выпив сладковатый, некрепкий спирт и куснув пирога, Андрей слегка удивленно заметил:

– А я и не знал, Лёня, что ты успел послужить. Вроде бы постоянно тебя здесь видел.

Татарин обидчиво выпятил губы:

– Не знаю, кого ты тут видел. Два года как с куста в Карасуке. И без отпуска.

– Летит время...

– Уху, это здесь летит, а там... сукин хрен! – Ленур с размаху влил в себя спирт, громко, будто ошпарившись, выдохнул: – К-ха-а... С чем пирожки?

– С картошкой. А где это Карасуль?

– Карасук, бля. Новосибирская область. Юг. Рядом с твоим Казахстаном. Дырища.

– Понятно...

Олегыч набулькал в освободившиеся стаканчики, перед тем как выпить, поинтересовался:

– Как живешь-то вообще, горожанин?

– Так, – дернул плечами Андрей, – ничего.

– Ты ж в педе, да?

– Ну да.

– И чё, когда закончишь? Сюда думаешь возвращаться?

Андрею стало совсем неприятно. Вымученно кивнул:

– Наверно. Куда ж еще...

– Так, пьем или как? – встрял Вица.

Приняв по первой порции, довольно долго сидели молча. Курили. Огонек свечи колебался от сквозняка, по стенам и потолку бегали, метались жирные тени.

– Как ни крути, а в городе лучше, – произнес в конце концов Ленур.

– Кхе, – тут же смешок Олегыча, – хорошо, где нас нет.

– Не скажи. Я вот проучился в путяге три года, пробухал всю дорогу. Надо было как-нибудь там цепляться. Тетку найти, опылить, жениться... Потом вот армейка. А теперь чего? Двадцать два хлопнуло. А здесь чего ловить?

Андрей вздохнул:

– Да и там особо нечего. – И почувствовал в голосе неправду, и испугался реакции парней на эту неправду.

Но Вица выручил – хмыкнул, наполняя стаканчики:

– Когда башлей нет – везде хреновасто.

– Во, во! – обрадовался Олегыч. – Это ты в точку.

Задымившая при растопке печка теперь наладила свою работу, тяга была аж с подвыванием. То Ленур, то Вица подбрасывали в нее сучья и разломанные трухлявые доски.

– Гудит-то как, – сказал Андрей. – Завтра солнечно будет.

– Днем солнечно, а ночью дубак.

– Пора уже... – отозвался Ленур.

– Чего пора-то? Чего, блин, пора? – с неожиданной ожесточенностью вскричал Олегыч. – Я б зиму тыщу лет не знал! Вот зимой в натуре ловить нечего. Ни здесь, ни где...

– Летом, ясно, прикольней: тетки, танцы, пруд. Валяйся, где хочешь.

– Да чё базарить, – осадил их Вица, – давайте глотнем.

Глотнули. Сначала Вица с Андреем, потом Ленур с Олегычем. Стали вспоминать лето.

– Нынче меньше приезжих было.

– Вообще какое-то пресное получилось. Вот в тот год...

– Да ну, и это прекрасное лето!

– Ничего прекрасного. Прекрасное, кхе... На танцы вход по тридцатине стал, и бесплатно хрен пролезешь. Одно дело с городских драть, а то с нас...

– Подпалить бы скотов! – прошипел вдруг Вица; Ленур и Олегыч уставились на него.

Олегыч очнулся первым:

– Бля, ну ты и мудел, вообще! А без клуба чё делать будешь?

– Н-дак, можно подумать, ты там каждый вечер торчишь...

– Под крыльцом! – гогот Ленура.

Вица досадливо вздохнул и снова взялся за бутыль...

– Нет, чуваки, летом все-таки прекрасно жить, – повторил Олегыч свою позицию и сочно потянулся. – Пруд хотя бы... С утряни пришел, окунулся и лежи на песочке. Один бухла подгонит, другой – чего на кишку. Да мне и танцев особо не надо. Всё равно с танцев на пруд все валят, а я уже там с кастриком, с окуньками печеными. И любая клава – моя.

– Да уж, аха, – усмехнулся Вица. – Как его?.. Идиллия.

– А ты чё, Дрюньчик, – обратился Олегыч к Андрею, – так скучно жить-то стал? Как не увижу – на огороде всё, всё чего-то роешься. Купаться даже не ходишь.

Андрей пожал плечами:

– Устаю, времени нет. Родителям же надо помочь.

– Вам повезло, – теперь Вица вздохнул как-то грустно-завистливо, – вода под боком, а у нас из колонки такой ниткой течет – за полчаса ведро... Ни хрена напора не стало.

– Какой там напор, – поддерживает Ленур, – башня рухнет вот-вот. Все кирпичи размякли, от труб одна ржавчина...

 

* * *

Разговор полз медленно, словно бы через силу, то и дело прерывался, перерастая в бессвязные мыки и хмыки. Парни, знал Андрей, и раньше на слова были бедны, их языки развязывались лишь при девчонках да после какого-нибудь особенно зрелищного фильма в клубе или по телевизору. А в основном же слышались междометия, кряхтение, матерки, сплевывание через щербины в зубах... И сейчас казалось, что им смертельно надоело сидеть здесь, в тесной, полутемной сторожке, пить жиденький спирт и пытаться общаться, но они почему-то всё не могут разойтись. Они будут сидеть долго-долго, по крайней мере – пока не опустеет бутыль.

Чтобы как-то расшевелить их и себя, Андрей спросил:

– Что-то Редю давно не видно. Тоже, что ли, в армии?

– Какое – в армии! – усмехнулся Ленур. – Мне б лучшем в армии на два года больше, чем как Редису.

От родителей Андрей знал, что приключилось с Вовкой Беляковым, но сейчас изобразил удивление:

– А что такое?

– Да что... Загремел он не хило, – ответил Олегыч, наливая в стаканы граммов по тридцать.

– Из-за чего?

– Да из-за тупи своей... Глотайте.

Андрей и Вица выпили. Ленур и Олегыч – сразу за ними. Вица, слегка запьяневший, сделавшийся общительнее, чем обычно, стал рассказывать:

– Тупи я тут не вижу особой. Так, если так судить, он правильно сделал всё... Ну, короче, это, в конце июня, когда все к бабкам своим съезжаться стали, как раз более менее зажилось. На Ивана Купалу классно поотжигали...

– Да, – Андрею вспомнилось одно из невеселых последствий этого отжигания, – на колодце кто-то с журавля груз снял, потом вешать обратно замучились.

Олегыч многозначительно и довольно усмехнулся. А Вица, всё распаляясь, продолжал:

– Ну и Редис втюрился в одну приезжую, из Братска, вроде, она. Я ее вообще раньше как-то не видел.

– В Юльку Мациевскую, – уточнил Ленур. – Нехилая теточка вызрела!

– Нехилая, а Редис из-за нее, суки, вон...

– Это понятно.

– Ну...

– М-да...

– А к этой Юльке, – оборвал Вица нить скорбных вздохов, – стал Гришка Болотов из Знаменки подкатывать. На танцы сюда на своей “Яве” каждый раз пригонял... Мы даже собирались ее увести, до того достал, урод, но потом же со знаменскими воевать – на фиг надо. Их-то раза три больше – загасят.

Между их селом, в котором жили раньше в основном татары, и соседней русской Знаменкой, что километрах в пятнадцати, и ближе к городу, издавна теплилась вражда. Было время, парни пару раз в год сходились где-нибудь на нейтральной территории и устраивали побоища. Обязательно одного-другого увечили. Но потом их село стало хиреть, многие семьи перебрались как раз в Знаменку, и открытая война стихла.

– И Юлька эта, короче, на Редисика ноль внимания, – медленно, с трудом подбирая подходящие слова, вел повествование Вица, – а он прям бесится, серый весь стал. Втюрился, как этот самый... Каждый вечер на танцы, когда башлей нету – на крыльце стоит или в окна заглядывает: где там, блядь, Юличка. С Гришкой по пьяни всё рвался схлестнуться, мы еле держали.

– Я ему сколько раз: “Блин, Редя, забей. Девок вон сколько других. Выбирай и дрюч, никто слова не скажет”, – подключился к рассказу Ленур. – Их штук двадцать приехало и все хотят, и все не хуже Юльки этой. Нет, как чокнутый – только о ней и о ней.

– Чуть не ныл, когда она с Гришкой на “Яве” рассекала. А у него “Урал” как раз сдох окончательно, он целыми днями с ним возился, но чего-то...

– Да чего, – опять перебил Ленур, – мотор переклинило. Тут уж – всё.

– Уху... Но, эт самое, к Гришкиному мотику, когда он у клуба стоял, не подходил даже, даже колеса не порезал. “Я, – говорит, – буду в открытую. Я его задавлю, клянусь”. Ну, Гришку.

Олегыч подвинул Андрею и Вице стаканчики.

– Опрокиньте.

– Долго он терпел, – опрокинув и наскоро закусив, вздохнул Вица. – И вот недели две назад случилось. Ты уже тут же был? И не слышал, что ли?

– Да нет, – соврал Андрей. – Я ведь и не ходил никуда.

– У, ясно... И вот Юлька, короче, собираться стала домой, а с Гришкой у нее крепче и крепче. Он каждый вечер тут, даже мотик стал в ограде у Мациевских ставить. Жених, дескать, все дела... И Редис тут сорвался. Ну... Мы тогда вместе сидели, спирта взяли... Я, Редис, Лёнча вот, Димыч, Пескарь...

– Нажрали-ись, – с ностальгической грустью вставил Ленур.

– Нажрались охренеть как, еле стояли. И решили в клуб идти, хоть башлей уже ни копья. Решили силой вломиться, отжечь там по полной.

– Ну-дак, там веселье каждый день, а мы как эти...

– Выбирать надо, парни, – пустился в рассуждения Олегыч. – Так мало кому удается – и чтоб бухать, и потом в клуб цивильно... А так – или пить, или...

– На фиг мне трезвому в клубе? Чего там делать? – возмутился Вица. – Я лично трезвым вообще ничё не могу...

Разговор не спеша, но всё дальше отступал от истории с Вовкой-Редей... Устав слушать малопонятные высказывания о танцах, выпивке, деньгах, Андрей прервал их вопросом:

– Так что там случилось-то?

– Ну что... Дотащились до клуба, глядим, а его нет. Ну, Редиса. Делся куда-то. Думаем, срубанулся, задрых в кустах где-нибудь. Он-то заглатывал дай боже в тот раз, как в последний раз будто...

– И получилось, что в последний.

– Ну не навсегда же! Ты, чё, Лёнча?!

– Кхм...

– Стали в общем искать, обратно сходили. А датым-то как искать? Сами еле держимся... Вернулись к клубу опять, а там суетня, народ вокруг носится, ор такой!.. Ну, я плохо помню, что там и как в подробностях... Короче, оказалось потом, сбегал Редис до дому, взял топор – и туда. Вломился, и прямо на Гришку. Рубнул его вот так вот... Всё плечо разрубил, ключицу вывернул.

– Чё на себе показываешь? – поморщился Олегыч. – Дурак, что ли...

– Фу-фу-фу, – Вица замахал перед собой, словно отгоняя злых духов. – На фиг-на фиг...

Андрей вздохнул:

– М-да-а...

– Н-но! – кивнул Ленур, и в его тоне послышалась смесь сожаления, что так произошло, и гордости за геройство друга. – Творанул Редя – надолго запомним.

– Ладно, давайте, – Олегыч кивнул на стаканчики.

Выпили молча, слушая завывания в печке. Ленур понюхал сало и отложил. Вица стрельнул у Андрея сигарету “Союз-Аполлон” – “давай-ка вкусненькую покурим” – и продолжил:

– Кто-то за участковым сбегал, за фельдшерицей. Танцев, ясен пень, не было больше. А Редис в суетне опять смылся, мы его так и не видали... Юлька тоже сбежала. Гришка этот один на полу валяется, посреди зала, вокруг кровищи вообще. Топора не было. Мы посмотрели, на крыльцо вышли...

– Не, погоди, – перебил Ленур, – там его директриса перевязывать пыталась. Теть Валя. Так бы, наверно, в натуре бы вся кровь вытекла.

– Уху, хлестала дай боже... Короче, приехала скорая из Знаменки через час где-то, ментов бригада. Двое суток Редиса искали, всё вокруг облазили, все лога. По дворам шмонали. Засады везде, как в кино, собака следы нюхает... Нигде, будто утонул в натуре...

– И ведь понятно, – снова встрял Ленур, – что некуда деться ему. Ни башлей, ни родни нигде, кроме как здесь...

– Сам потом сдался.

– Теперь парится. Через месяц, говорят, где-то суд. Лет пять могут завесить.

– Да ну! – вскричал до того вроде бы придремавший Олегыч, – Больше! Если бы сразу остался, то пять, скорей всего, а так – семь, самое малое. Если этот еще выживет.

– Но, может, смягчение – что любовь там, ревность...

– Хрен знает...

Андрей слегка иронично вздохнул:

– Любовь, оказывается, дело серьезное.

– Ай, да фуфло это, а не любовь! – отмахнулся Вица. – И есть она вообще? Просто в башку втемяшилось, мол, только эта и никакая больше. И всё. Просто дурь голимая.

– Да, блин, не скажи-ы! – Ленур замотал головой. – У меня тоже было, давненько, правда, так я по себе знаю: тут уж башка отключается, вот здесь, – он потер себя по груди, – что-то так... прямо горит.

– Душа? – усмехнулся Олегыч, как-то мудровато-снисходительно усмехнулся.

– Ну... может... Хрен знает...

 

* * *

После этого долго молчали. Курили. Потом молча же выпили и стали доедать закуску – спирт разжег аппетит, только вот на мозг действовал не особенно. Бутыль почти опустела, а парни были почти трезвые.

– Эх, прости Аллах... – После долгой откровенной борьбы, Ленур сдался и бросил в рот ломтик сала, заел большим куском хлеба; на него посмотрели с улыбкой, но промолчали.

– Слушай, Дрюнча, – обратился к Андрею Вица, – вот твоя мать всё о культуре говорила что-то такое, вот про любовь тоже, про прекрасное. Так?

Вица из ребят был самым младшим, лет девятнадцать ему, поэтому успел побывать на уроках, которые, переехав в это село, стала вести Андреева мама. Уроки эстетики для пятых – девятых классов.

– Ну, – осторожно подтвердил Андрей, предчувствуя и настраиваясь на спор. – И что?

– Да, понимаешь... – Вица помялся, почесал кадык, а затем решился и начал, по обыкновению трудно подбирая слова: – Ее вот послушать, так всё в жизни чудесно, люди все правильные такие. Ну, в основе. Понимаешь, да? Этот... как его... Чехов, он вообще по ее словам какой-то святой. Людей лечил чуть не даром, был бедным, не воровал, еще и книжки писал хорошие... Или про небо как рассказывала, про созвездия всякие, про галактику. Хе-хе, спецом, помню, зимой собирались вечером, когда небо ясное, и по два часа на морозе искали, где какая Медведица, где Овца... И интересно казалось так, важно...

– Я уже не учился тогда? – спросил Ленур.

– Ну дак! Ты ж меня на три года старше, ты в путяге был уже.

– У-у...

– И к чему ты про это? – поторопил Андрей Вицу.

– А? Ну, я к тому, что ее послушаешь, ну, твою маму, так она эту нашу житуху и не видит, ну вот эту, эту всю, а там где-то витает в созвездиях, в прекрасном во всем. И других заражает. Мне вот лично как-то тяжело становилось, как мне внутри скребли чем-то таким. Ну, раздражение, короче, тоска такая... И до сих пор.

– Это и правильно! – оживился Андрей. – Значит, в тебе, Витя, борьба происходит. Может быть, благодаря этому ты силы почувствуешь и взлетишь.

– А-а, кончай. И твоя мать... Не помню уже, как ее зовут, извини...

– Валентина Петровна Грачева.

– Уху, – кивнул Вица. – Вот... Она о прекрасном расскажет и идет картофан тяпать, навоз ворочать. Какие ж созвездия, бляха? Если уж взлетать, так по полной взлетать.

– Давайте-ка лучше еще долбонем, – предложил Олегыч. – Что-то куда-то вы углубились в другую сторону...

– Жизнь, понимаете, это борьба, – выпив, заговорил Андрей довольно раздраженно, то ли за маму обиделся, то ли решил парням что-то серьезное объяснить. – Постоянная борьба, постоянное сопротивление вонючим волнам животных потребностей. Практически все, что нас окружает, тянет нас вниз, в грязь, в яму сортирную. Но, понимаете, человек живет не для этого, не для низа. И единственный способ не свалиться – это сопротивление. Ну, пусть не взлететь, но хотя бы делать попытки держать рожу вверх, не глотать дерьмо. А иначе... Помните, глава района сюда приезжал? И была встреча с учительским коллективом...

– Когда это? – нахмурился Ленур.

– Лет пять уже. И он там сказал учителям: “Здесь, в сельской местности, образование людям только вредит. Детям сказками всякими мозги пудрят, а потом они бегут отсюда, ищут сказки, а от этого только и им хуже, и селу, и всем”. Почти как ты сейчас, Вить, говорил... И те, кто возвращаются, всю жизнь, дескать, сломленные, усталые, развращенные, ничего делать здесь не хотят, спиваются... и потом открытым текстом уже: “Зачем трактористу или доярке постулаты Бора, формулы тригонометрии? История Столетней войны?” У мамы потом приступ астмы случился, после этого совещания. И тогда я решил ехать в институт поступать... Нужно к чему-то стремиться, что выше, потому что иначе какое будет отличие людей от свиней там, коров, куриц? У них одно предназначение: рожать себе подобных на пропитание нам, а у человека назначений. – Андрей резанул себя по горлу ребром ладони, – вот сколько.

– Хоть одно чисто человеческое назови, – хитро прищурился Олегыч.

Андрей задумался, и заметно было, как пыл его гаснет, словно воздух вылетает из продырявленного, не туго надутого шарика.

Честно сказать, у него было очень сложное отношение к этому высокому стройному парню, черноволосому, носастому, слегка похожему на цыгана. Олегыч, по рассказам, отучился в школе года четыре, мать его страшно пила, отца когда-то за что-то убили; он, кажется, никогда никуда не уезжал из села, ничего не читал, но как-то природно, первобытно был очень умен. Недаром и прозвище у него было простенькое и уважительное – Олегыч. И этим своим природным, первобытным, хищным умом он был и симпатичен Андрею, и опасен. А от этого любимого Олегычева словца “прекрасно”, у Андрея неизменно пробегали по спине крупные ледяные мурашки, будто слышал он нечто жуткое.

– Н-ну...

– Ладно, братва, хорош грузиться! – сказал Вица. – Зря я начал про это... Ясно, надо взлететь стараться, навоз не хавать. Вот мы и, хе-хе, подлетаем, в меру силенок. – Кивнул на бутыль. – А иначе чего? Захлебнешься или из сил выбьешься. Лошадь вон может без остановки пахать, а потом ляжет и всё – и сдохла. Скучно, конечно, поэтому и... Редис вот любовь себе придумал, носился с ней, как этот.

– Доносился, – хмыкнул Олегыч. – Налива-ай, Вицка!

– Нет, погоди! – снова полез в спор Андрей. – В труде много необходимого. Я тоже это недавно понял. Иногда так увлечешься, до полной темноты делаешь...

– Работать бы я пошел, – перебил Вица. – Чего... Только куда? Здесь у нас глухо совсем с этим. В город надо. Устроиться бы куда на завод... В общаге поселиться, с ребятами, чтоб кто-нибудь на гитаре играл. Как в старых фильмах. – Аллигатор опять хмыкнул. – А чё?.. Днем поработал, вечером переоделся в чистое и – танцы, выпивка легкая, хорошие чтоб девчонки...

– Ну и езжай, блядь, на здоровье! – не выдержал, перебил Олегыч. – Я тебе даже на билет до города бабок найду. Давай, Вица, взлетай!

– И куда я там?..

 

* * *

Закуска кончилась, спирта оставалось еще по глотку. Парни стали соображать, как быть дальше – расходиться спать или попробовать найти выпивки и “чего-нибудь на кишку” для продолжения...

– Ну-к тихо! – хрипнул вдруг Олегыч, наморщил лоб, прислушиваясь.

– Чего?..

И тут же раздались снаружи шаги, громкий сап запыхавшегося человека. “Отец, что ли?” – мелькнула у Андрея догадка, и стало неловко.

Нет, это оказался дядя Олегыча, брат его матери. Он резко распахнул дверь, огонек почти растаявшей свечи испуганно метнулся к завешенному мешковиной окну, чуть не захлебнулся в лужице парафина.

– Олег, гад, тут ты, нет? – сощурившись, дядя с порога разглядывал сидящих вокруг стола.

– Угу, – отозвался Олегыч. – А чего случилось?

– Где дрель?

– А?

– Дрель!..

– Я-то откуда знаю!

Его дядя был трактористом в дорожной мастерской. Невысокий, широкий мужичок лет пятидесяти, неповоротливый, но такой, что, кажется, если схватит за шею, сожмет, то все позвонки разотрет... В селе он был одним из самых хозяйственных, прижимистых, за это его уважали, но и не любили...

Вошел в сторожку, прикрыл дверь. Даже вроде крючок поискал, чтоб закрючить. В правой руке держал молоток.

– Где дрель, гад? – сдерживая бешенство повторил он. – Тебя у нас видали на задах перед темнотой... Где дрель?

Олегыч медленно поднялся:

– Да не знаю... Не был я нигде... Точно.

– Я ж тебе бошку щас проломлю. Говори, кому продал? – Бешенство дяди сменилось холодной, самой страшной, решимостью. – Каждый день чего-нибудь тащишь...

– Да я...

– Ты это, ты!.. Ты башкой не дрыгай. Ворьё! Зря я тебя вилами тогда не пырнул, пожалел племяша... Где дрель? Кому продал, гаденыш!

– Не брал я дрель вашу! Не видел! – вдруг со злой обидой завизжал Олегыч. – Я на пруду весь день!.. Блин, теперь ту банку бензина всю жизнь помнить, что ли?! Ничего я не брал с тех пор!

– А на что пьешь? – Дядя кивнул на стол и пошевелил пальцами, сжимавшими молоток. – На что пьете? А?

– Да-а... ну как... – Олегыч замялся, даже, кажется, приготовился сдаться, и тут же торопливо затараторил: – Да вот Дрюня... Андрей угостил! Перед отъездом посидеть позвал! Вот он, он в городе учится. Уедет скоро... Решили...

Дядя пригляделся к Андрею:

– Это Грачевых сын?

– Ну да, да! – Олегыч затряс головой, явно почувствовав близость своей победы. – Вот встретились, посидеть решили. Литрушку спирта... Скажи ты, Дрюнь!

Андрей хотел что-то сказать, но вместо слов послышался хрип. Прокашлялся, и тогда уж сказал внятно, твердо:

– Да, на мои деньги. Мы еще утром договорились. У магазина...

– А я у Дарченковых спирт покупал, – добавил Ленур. – На Дрюнин полтинник.

– Ну вот...

– М-м... – Как-то вроде расстроенно мыкнул дядя, рука с молотком расслабилась. И все же так просто отступать он не хотел – выпалил на остатках боевого запала: – Всё равно я тебя выслежу! Ночами спать не буду, а выслежу. Запомни! Ты ведь таскаешь, ты-ы!..

Олегыч с ухмылкой пожал плечами: выслеживай, дескать. Дядя развернул свое крупное тело, вытолкнулся на воздух. Огонек свечи опять заметался бешено... Постояв секунду, другую за порогом, дядя с силой захлопнул расхлябанную, разбитую дверь. Куда-то потопал.

– Ф-фу, – выдохнул Вица, – пронесло. – Взялся за бутыль, взболтнул: – Ну, давайте на посошок.

– Давайте, – Олегыч шлепнулся обратно на ящик.

В стаканчик потекла тоненькая прозрачная струйка. Андрей, слегка дрожавшими пальцами, потянул сигарету из пачки.

– Прекрасно встретились, – проворчал.

Олегыч подмигнул:

– Да ладно, бывает.

 

ЛОЖКА САХАРА

Без четверти одиннадцать вечера возле клуба “Пена” появился высокий молодой человек в свежем темном костюме. Приостановился у входа, распечатал пачку “Парламента”, закурил. После нескольких затяжек на лице его появилось лениво-кисловатое, слегка пресыщенное выражение, и с этим выражением молодой человек толкнул тяжелую стеклянную дверь.

В вестибюле сидели двое охранников. Не спеша пили кофе из пластиковых стаканчиков, готовясь к длинной, скучной ночи дежурства. Один из них поднялся навстречу посетителю, другой инстинктивно или на всякий случай поправил кобуру с газовым пистолетом.

Молодой человек вынул из нагрудного кармана пиджака запаянную в пластик карточку “Гость клуба”, небрежно показал охране. Тот, что поднялся, кивнул в ответ, быстро ощупал молодого человека металлоискателем. Затем приветливо сказал:

– Проходите, пожалуйста! – И открыл перед ним внутренние двери, деревянные и узорчатые.

– Благодарю...

Людей в этот час всегда в “Пене” немало, но клуб вместительный, находится в здании бывшего районного Дома пионеров. Места хватает всем, если, конечно, не бывает выступления какой-нибудь модной группы. Да и тогда – большинство давится в том зале, где концерт, а в “Пене” залов – заблудиться можно. Два танцевальных, один – зал игровых автоматов, бильярдная, бар, множество закутков с мягкими диванами, для интимных бесед; как бы слегка отдельно от клуба – ресторан, достаточно дорогой и чистый.

Одиннадцать часов – самое активное время. Подтягиваются решившие провести здесь всю ночь, а тинейджеры, которых родители отпустили до закрытия метро, спешат успеть навеселиться.

Первым делом молодой человек заказал коктейль, молча выразил неудовольствие, что бармен действует не слишком расторопно. Расплатился, и с длинным бокалом прошел туда, где сейчас особенно оживленно.

На подиуме танцевали клубные девушки, а внизу – посетители. Живо и раздражающе мигали разноцветные огоньки, вертелись шары под потолком, посыпая зал, как снегом, точками света. Мелодия долбилась в стены, потряхивала людей, заражая своим четким ритмом, словно бы дирижируя ими. И молодой человек тут же стал потаптывать ногой, слегка покачиваться. Желтоватая жидкость с кусочками льда забеспокоилась в его бокале.

Две из пяти девушек на подиуме ему понравились. Одна, тонкая, хорошо сложенная, миниатюрная, была в купальнике бикини, а поверх купальника и по всему телу покрыта еле заметной тонкой сеточкой; светло-русые волосы собраны в короткую французскую косичку. Танцовщица резко и возбуждающе дергала свое красивое тело, будто хотела разорвать его, и призывно смотрела на шевелящихся внизу, показывая, как надо им всем танцевать. Всё ее лицо улыбалось, улыбка ни на секунду не исчезала, как бы девушка ни извивалась, какие бы сложные движения ни делала.

“Ничего крошка”, – одобрил молодой человек, разглядывая ее, заодно посасывая через соломинку коктейль.

И еще одна ему пришлась по душе. Эта, наоборот, крупная, высокая, но танцующая легко, точно в ней не семьдесят килограммов, а тридцать пять. Лицо миловидное, красивые сочные плечи; крепкие бедра стянуты превращенными в шорты джинсами. Но особенно держит взгляд ее маечка. Легкая короткая маечка, такая, что при каждом вскидывании рук на секунду обнажаются снизу крупные шары грудей. Эта девушка часто помахивала танцующей публике, чтобы та шевелилась активней.

“Да-а, – молодой человек мысленно облизнулся, – научились выбирать крошек, какие нормально раскочегарят...”

Мелодия была однообразная, но ее однообразность только ярче подчеркивала постепенную смену тональности, компьютерные попискивания и редкие англоязычные слова, произносимые нежным женским голосом.

Постепенно молодой человек заводился. Да, он совсем не прочь потанцевать... С девушек на подиуме он перевел взгляд на тех, кто танцевал рядом с ним, стал высматривать, выбирать достойную.

Вот одна, в узком черном платье с открытыми плечами и спиной. И что она выделывает своим гибким телом! Она похожа на змею, гипнотизирующую жертву. А жертва – со смешной солидностью переступающий с ноги на ногу жирненький парень с медведеобразной мордочкой. Обычный небедный кренделек, выгуливающий подружку... Молодой человек представил себя на его месте, как бы он танцевал с этой змейкой в черном платье... Как они смотрят друг другу в глаза, касаются друг друга, касаются как бы случайно, и постепенно все приближаясь, сплетаясь, втягивая один другого, топя в закипающих волнах желания... А потом один из тех укромных закутков с мягким диваном...

Музыка стала стихать. Колышущаяся толпа медленно успокаивалась. Девушки на подиуме, продолжая танцевать, по одной скрывались за кулисами. И вот вместо них появился стройный, лысоватый шоумен в белой водолазке, передо ртом – маленький радиомикрофон, внизу подбородка – модный клочок волос. Его встретили радостным свистом, хлопками.

– Н-ну, как вам наши милахи? – тоном радушного хозяина спросил шоумен.

– Кру-уть! – отозвалась толпа. – Куул!

Фонари перестали мигать, музыка умолкла окончательно.

– Очень, очень рад! Кстати, и вы тоже делаете громадные успехи, – признался юноша в водолазке. – Уверен: к утру все мы будем танцевать просто супер! Согласны танцевать до утра!

– Да-а!

Правда, некоторых это предложение заставило с сожалением посмотреть на часы, – тинейджерам скоро бежать к метро. А шоумен тем временем продолжал:

– Но отдохнуть все-таки необходимо. Хотя не для всех это будет отдых, потому что, потому что... – Он умышленно замялся, и зловещим тоном предложил: – Трех самых отчаянных девушек и трех самых смелых парней я приглашаю подняться ко мне. Пришло время очередного конкурса!

Снова свист, радость, рукоплескания. Но на подиум выходить никто не торопится.

– Смелее, смелее! – позвал шоумен.

Из толпы громко спросили:

– А какой конкурс?

– О-о, меня не поймаешь, – шоумен погрозил пальцем, – это ж секрет. Выходите, и тогда я все расскажу. Но одно могу сказать прямо сейчас: призы стоят испытаний!

Наконец набралось достаточное количество участников. Шоумен руководил ими:

– Так, друзья, разбиваемся на пары. Вот вы, чувствую, видите в этом юноше надежного партнера, а вы – вот в нем. Смотрите, какой он сильный, он не даст в обиду! Хорошо. – Шоумен снова поменял интонацию, она стала теперь лирической и вкрадчивой: – Итак... итак, это теперь не “Пена”. Это – нечто другое... “Титаник”. Огромный, блещущий огнями океанский лайнер. Кругом на тысячи миль – простор океана. Представьте себе: ночь, тишина, и вы, именно вы стоите на корме. Вы одни. Только он и она. Леонардо и Кейт.

Молчащая на протяжении всей речи толпа тут же взорвалась радостью. А участники выглядели несколько напряженными, заинтригованными; они ожидали условий конкурса.

– И вот вы стоите, а вокруг ночь, – романтически продолжал шоумен, – вы любите, безумно любите друг друга... Доносится музыка. И вы начинаете танцевать. Страсть сжигает вас, вы не в силах ее сдержать... Короче – юноша раздевает девушку, а девушка соответсвенно...

– У-у-ааа! – перебила публика, догадавшись, какое зрелище им предстоит наблюдать.

Шоумен поднял руку, повелительно помахал толпе, та сразу успокоилась; он стал рассказывать дальше, торопливее, уже совершенно без романтики в голосе:

– Чем больше предметов туалета вы снимете, тем лучше. Предупреждаю сразу: главный приз просто фантастичен! Итак, у чьей пары на полу окажется больше снятой одежды, та пара и победила!

Снова радость в толпе, она плотнее жмется к подиуму, чтоб все лучше увидеть; молодой человек тоже прошел ближе, выбирая ту из участниц, за которую стоит болеть.

Зазвучал римейк известной песни из фильма “Титаник”. Темп медленнее, чем у оригинала – наверное, специально сделали длинную версию для таких вот конкурсов...

Пары стали топтаться, сначала смущаясь, робея, потихоньку осваиваясь. Зрители поощряли их восклицаниями, аплодисментами... И вот девушки начинают расстегивать пуговицы на рубахах кавалеров, а кавалеры неуклюже пытаются освободить от одежд своих дам.

Молодой человек выбрал пару. Симпатичный, подкачанный парень, девушка же – любому на зависть. Таким не в “Пене” место, а где-нибудь, действительно, в “Титанике”. Неужели она без дружка здесь, или этот, танцующий с ней, он и есть?.. И, самое интересное, – что она позволит с себя снять, кроме полусапожек? На ней лишь золотистого цвета платье, такое тонкое, что вся ее стройная юная фигурка четко обрисовывается; еще колготки или чулки и может, легкие трусики. Вряд ли что-нибудь снимет...

– Прошу поторопиться, друзья! – говорит шоумен своим приподнятым голосом. – И – будьте смелее! Проигравшие не простят себе...

Одежда постепенно падает на пол, и каждое падение встречается радостным криком, присвистом, хлопаньем в ладоши. Дамы участницы действуют активнее своих кавалеров, и вот все парни остались одних плавках. Конечно, с раздеванием дам сложнее: две в платьях, и они лишились лишь обуви, а третья, – жалко, страшноватая, – пожертвовала блузкой и осталась в лифчике и джинсах.

– Смелее, Леонарды! – подбадривал шоумен. – Ваши девушки, ваши обворожительные Кейт ждут вашего мужского шага!

Та парочка, за которую болел молодой человек, долго перешептывалась во время танца, партнеры явно спорили, и когда песня уже почти закончилась, девушка разрешила снять с себя платье. У них получилось ловко и быстро: парень снизу вверх поднял узкий подол, стянул платье через голову, а девушка успела закрыть ладонями грудь. Осталась в светло-коричневых колготках, из-под которых проступали белые трусики.

– Вау! – взвизгнул шоумен, на мгновение опередив рев толпы. – Да-а, это просто – супер! Суперпара! – Он шумно перевел дух. – Вот это да!

“Подставные, наверное”, – пришло на ум молодому человеку, когда он увидел как почти без стеснения стоит красивая девушка, с голым торсом, зажав в руках груди, и улыбается, глядя на шоумена. Ее парень бережно держит вывернутое наизнанку платье.

– Необходимо выразить дружный восторг смелой и сладкой парочке! Она бесспорно одержала победу в этом – ух! – непростом конкурсе. Ну-ка, – шоумен помахал публике, – все вместе!..

Под его руководством толпа в очередной раз засвистела, запрыгала, загикала.

Страшненькая, та что была в лифчике и джинсах, стала что-то выяснять у шоумена, указывая на кучки одежды на полу. Лицо ее выражало удивление и обиду. Шоумен, кажется, попытался ей возразить, но затем кивнул и сказал в микрофон:

– Поступило предложение произвести тщательный подсчет снятых предметов. Что ж, бесспорно, таковы правила, и несмотря ни на что мы обязаны им подчиняться.

Начали подсчеты. Перебирали рубахи, майки, носки, штаны. Наконец определилась победившая пара: эта девушка в лифчике и парень в полосатых плавках. Все решили розовые носки страшненькой.

– Итак, победители получают компакт-диски с новейшими рейвкомпозициями, хитами сезона! – вскричал шоумен с новым приливом радости, восторженно улыбаясь страшненькой. – А так же – бесплатные билеты на посещение ослепительного стрип-шоу в клубе “Метелица”! Могу заверить, что там ни юноше, ни девушке скучать не придется!

Толпа шумела: “Кла-асс!..”

– А приз, приз за смелость я осмелюсь вручить вот этим ребятам! – Шоумен подошел к девушке с голым торсом и ее партнеру, на ходу вынимая бумажки из заднего кармана своих штанов. – Вам, друзья, бесплатный вход в “Манхэттен-экспресс”, где, кстати, послезавтра будут играть “Маша и медведи”. – И доверительно добавил: – Понимаю, что стрип-шоу вас не удивишь. Вы, ха-ха, сами хоть кого удивите. – Он повернулся к толпе: – Так, или я ошибаюсь?

– У-а-у-у! – дружно отозвалась та.

– И, конечно, все участники могут бесплатно выпить по кружке нашего клубного пивка, чтобы погасить душевный пожар! Слегка погасить. А пока пройдите за кулисы, вернитесь в свои очаровательные одежды. – И когда полуголые участники покинули подиум, шоумен снова обратился к публике: – Через пятнадцать минут – последний на сегодня конкурс! Сейчас же, сейчас продолжаем танцевать! Не скучает никто!

Застучала мелодия, замигали разноцветные огоньки. Шоумен исчез, на подиум выбежали прежние пять девушек, уже в новых костюмах. И все стали дружно танцевать. Одни умело, приятно для глаз, другие неуклюже и смешно. Но все как будто хотели вытряхнуть из себя, изнутри что-то тяжелое, мешающее, лишнее...

Молодой человек поставил пустой бокал на столик и направился в следующий зал. А в спину ему толкались, цепляли и тянули обратно бодрые голоса: “Герл, герл, герл, алле, алле, алле!..”

Во втором танцзале обстановка другая. Свет притушен, людей немного, и музыка медленная, лиричная. Несколько обнявшихся пар плавно покачиваются на одном месте, целуя и лаская друг друга. Молодой человек издалека оглядел сидевших вдоль стен редких девушек, но не выбрал подходящей – той, с кем можно потанцевать.

По соседству – зал игровых автоматов. Тяжелые двери из мутного стекла отделяют помещение от остального мира. Музыки здесь не слышно, воздух спертый, насыщенный сигаретным дымом. Освещение слабое. Напряженные и молчаливые парни и мужчины стоят перед автоматами, кидают в щели увесистые жетоны и хлопают по клавишам, дергают рычаги. Равнодушно тренькают звоночки, крутятся барабаны с нарисованными на них сливами, грушами, семёрочками, каждую секунду суля удачу, новую порцию жетонов для продолжения игры...

Молодой человек побродил, наблюдая за игроками, достал было бумажник, но тут же спрятал его, поморщился и усмехнулся, точно разгадал плохо прикрытый обман. Закурил и вышел.

Бильярдная. Вот где светло и приятно. Бодро сшибаются костяные шары, по временам раздаются восклицания, шутки, короткий смех.

Для начала молодой человек купил бутылку пива, огляделся. Затем раскованно подошел к двум довольно приятным девушкам, сидящим в уголке; они с интересом и завистью следили за игрой на ближайшем столе.

– Добрый вечер! – сказал молодой человек. – Сыграть не желаете?

Девушки посмотрели на него подозрительно, как-то испуганно. Промолчали. Одна одета простенько, лицо слегка глуповатое, но симпатичное, а другую портила короткая прическа и излишнее внимание к сиреневому цвету: сиреневый костюм, сиреневые башмаки, сиреневая тушь вокруг глаз, сиреневые губы, сиреневые накладные ногти...

Молодой человек сделал большой глоток пива, объяснил:

– Вот партнера нет, а сыграть хочется. Давайте. На просто так, естественно...

Та, что в сиреневом, вопросительно взглянула на подругу, потом снова повернула кругловатое лицо к молодому человеку, сказала:

– Да мы не особенно и умеем...

– И ничего, – он улыбнулся, – я тоже не профессионал. Тем лучше... В американку. Вы вдвоем, я один.

– Ну, как? – спросила одетая в сиреневое. – Будем?

Вторая, симпатичная, пожала плечами. Они поднялись. Молодой человек поманил к себе парня в жилетке, обслуживающего бильярд, тот сейчас же подскочил.

– Так, нам вот этот стол, – отдавая ему сто рублей, сказал молодой человек. – И бутылку пива, третий номер, со стаканами. Сдачи оставь.

– О’кей.

Начали играть, девушки немного оживились. От пива не отказались, – пока появлялась пауза между их ударами, пили его мелкими глоточками, смакуя, словно пили не обычную “Балтику”, а по крайней мере “Баварию”.

Молодой человек подолгу выбирал шары, тщательно целился, и все же вогнать шар в лузу ему никак не удавалось.

– Давненько не играл, – полушутливо оправдывался он. – Всё дела, дела... Сегодня вот думаю: нет, надо выбраться, развеяться слегка...

В этот момент симпатичная девушка вогнала первый шар.

– У, поздравляю, – тоном старшего похвалил молодой человек. – Вы, наверное, частенько играете. А притворялись, что и кий в руки не брали.

– Да иногда берем, – ответила сиреневая, жестом подсказывая подруге как лучше ударить.

– Ты что, – симпатичная в напряжении сдвинула бровки, – так и черный может влететь...

– М-да-а, – вздохнул молодой человек и допил свое пиво. – Выпускаю вот молодежный журнал, а сам последнее время в ней редко участвую. Дела, проблемы...

– А какой журнал? – чуть заинтересовалась девушка в сиреневом.

Симпатичная ударила, и неудачно. Молодой человек лег на стол, с минуту готовился, водя кием туда-сюда по ложбинке между указательным и большим пальцем. Ударил – шар исчез в лузе.

– “ОМ” называется, – спокойно ответил молодой человек и, не взглянув на девушек, не интересуясь их реакцией, стал обходить стол, изучая положение шаров.

– Правда – “ОМ”? – не поверила сиреневая. – Это же... очень модный журнал.

Молодой человек улыбнулся:

– Стараемся.

Выбрал шар, вновь долго готовился, целился, но все же промахнулся.

– Эх, на миллиметр надо было левее, – сказал расстроенно, опустил кий. – Прошу, – пригласил бить девушку в сиреневом.

– Что-то, извините, не верится, чтобы из “ОМа” в таком месте, – сказала она. – Где-нибудь в “Манхэттен-экспресс”, в “Элэсденсе” такие люди... развеиваются.

– Везде нужно бывать. – Молодой человек пожал плечами. – В каждом клубе своя атмосфера, свой контингент. Плюсы и минусы. И нельзя ни в чем ограничиваться, это гибельно для журнала.

Симпатичная как-то странно посмотрела на него, сказала:

– Интересно...

– Виталий Ольшевский, – представился молодой человек, – не главный редактор, но очень ответственный.

– Неглавный?

– И слава богу, слава богу! У главного вообще жизни нет. Контракты, встречи, все дела. Не-ет, – Виталий мотнул головой, – мне нравится моя ниша. Ха-ха, неплохая ниша, должен признаться!

Закатив второй шар он совсем разговорился.

– Впрочем, девчата, это со стороны только кажется, что есть по-настоящему крутые люди. Они просто такими казаться хотят, а на самом деле... Вот у меня приятель – вице-президент “Менатепа”. Банк есть такой. До августовского обвала, всех заморочек этих, еще более-менее, а теперь... За полгода лет на десять постарел, весь в долгах, в проблемах. С шестисотого пришлось на подержанную “Вольву” пересесть. М-да-а... А вроде бы на слух: вице-президент банка “Менатеп”! Звучит? Или Шура вот... Знаете певца такого?

– Знаем, знаем, – тут же ответила та, что в сиреневом; она внимательно слушала откровения неожиданного знакомого.

– Ну так вот – Шура. Звезда, вроде, на каждом углу его песни, по телику он постоянно. А решили мы сделать о нем репортаж. Где-то около года назад, самый пик его популярности был. Оказалось, снимает однокомнатку в Капотне, спит на продавленном диване. Курит, хе-хе “Яву” – на “Парламент” денег нет... Ладно Шура, – молодой человек махнул кием, – он недавно начал, да и уже гаснет, а, например, Игорь Крутой. Это ж вообще ведь столп нашей эстрады, входит в двадцатку самых влиятельных людей нашего шоу-бизнеса...

– Что-то не верится, – перебила сиреневая. – Странно... – Она ударила по шару, неудачно, передала кий подруге. – А вот Лагутенко, из “Мумий Тролля”. В Англии живет...

Молодой человек остановил ее полной сарказма ухмылкой.

– Тоже неправда? – испуганно спросила девушка.

– Естественно. Н-ну, живет он, правда, в Крылатском, так сказать, респектабельном районе, но тоже квартиру снимает. В Англию, да, наезжает, там у него... извините, спонсор живет...

– В каком смысле?

Молодой человек ловко вкатил очередной шар, прицелился в следующий, заодно и ответил:

– Так сказать, его друг.

Девушки тут же зашептались. Что-то такое: “Я же тебе говорила!” – “Да ладно, потом...”

– Это обычное дело, – успокоил их Виталий. – Нынче людей такого круга, да чтоб с нормальной ориентацией – днем с огнем... Одни изначально такие, других жизнь заставила. А наркотов сколько! Кокаинщики, героинщики – это уже не люди.

Молодой человек ударил неважно, а бившая вслед за ним симпатичная и вовсе, – наверное, из-за волнения, – вынесла шар за бортик. Шар звонко ударился о ручку дивана, покатился по паркету.

– Аккуратнее, господа, – поднимая шар произнес маркер.

Виталий посмотрел на парня раздраженно, но удержался, ничего не ответил.

Партия растянулась надолго. Игроки действительно были не мастера. И все же доиграли в конце концов. Молодой человек победил с преимуществом в два шара.

– Спасибо за компанию, девушки! – улыбаясь сказал он. – Извините, я отойду, нужно сделать срочный звонок. – Он потрогал пиджак, нащупывая телефон, слегка поклонился и вышел из бильярдной.

Вместо того, чтобы звонить, молодой человек направился в ресторан.

Там почти пусто. У посетителей “Пены” редко бывают финансы, чтоб в нем посидеть, но ресторан открыт, – по слухам, здесь частенько отмечают удачи бандиты из этого района города. И сейчас, видно, ожидали кого-то важного – официанты торопливо накрывали на несколько придвинутых друг к другу столов в уютном уголке.

Молодой человек потребовал меню, долго его изучал, морщился, цокал языком.

– М-да-с, – сказал наконец, – это уж слишком...

Скрывая презрение, официант учтиво ответил:

– Как вам угодно.

Уже собираясь вернуть ему красивую папочку, молодой человек заметил что-то интересное.

– Погодите, а вот это... ад... жип... сандал, что такое?

Официант объяснил мгновенно потеплевшим голосом:

– Нечто вроде овощного рагу. Грузинское блюдо.

– Да? И вкусно?

– М-м, – обидчиво покривил губы официант, – вкусно, конечно.

– А почему так дешево? Двадцать пять рублей порция...

– Гм...

– Понятно, – молодой человек снова стал изучать меню. – Хорошо-о.

Девушки были во втором танцзале. Они сидели на диванчике и смотрели, как топчутся редкие парочки. Молодой человек подошел к ним.

– Позвонил, новости неважные – завтра в Ригу лететь. Во-от... – И предложил ненавязчиво: – Не хотите ли перекусить слегка? Чтоб, как говорится, голод не мешал отдыхать. Согласны?

Девушки не сразу, но согласились.

Усаживая их за столик, молодой человек говорил:

– Я, признаться, вегетарианец. И, извините, всем советую исключать мясо. Молоко, йогурты, сыр, это – нормально. А мясо... От него грубеешь и физически и морально.

В ответ девушки согласно, уважительно кивали. Они сидели напротив молодого человека, и он заметил, что им неловко здесь, они ерзают на стульях, нервно озираются.

– Так-с, значит, – обратился молодой человек к официанту, – нам, пожалуйста, три аджип... сандала, десяток сырных канапе, три салата-латук и... и триста граммов водки... “Смирнофф”, да.

– Все? – уточнил официант.

– Пока – все.

Когда официант удалился, молодой человек потер руки и затем быстро снял пиджак, повесил на спинку стула.

– Аджипсанда-ал, – протянул мечтательно, – замечательнейшая вещь. Не пробовали? Грузинская кухня! Эх, Сухуми, Гагры... Кстати, мы же до сих пор как следует и не познакомились! – вспомнил он. – Виталий. А вас?..

Симпатичная назвалась Леной, а та, что в сиреневом – Анжелой.

– Отличные имена!

Официант принес салаты, канапе и запотевший графинчик.

– Аджипсандал придется подождать. Готовим.

– Хорошо, – кивнул Виталий и жестом велел официанту наполнить рюмки; тот наполнил.

– Что ж, за знакомство!

Чокнулись, выпили. Съели по одному канапе.

– Вы здесь всю ночь проведете? – спросил Виталий.

– Нет, скоро по домам, – цепляя на вилку зеленые листья, ответила симпатичная Лена. – Завтра к десяти на работу...

– И где работаете, коль не секрет?

Девушки посмотрели друг на друга, совещаясь взглядами – сказать или нет. Потом Анжела уныло призналась:

– В парикмахерской.

– Да? Отлично!

– Чего же здесь отличного?

– Как же. – Вадим понемножку подлил в рюмки, – буду посещать ваш салон, если он, конечно, на уровне. Ха-ха! – по знакомству-то слишком топорно обкорнать не должны. Так? – И сменив шутливый тон на серьезный, он спросил: – Адресок можно ли узнать?

– У нас не салон, – по-прежнему уныло сказала Анжела, – простая парикмахерская.

– Н-ну, бывают и салоны такие, что так обкорнают – хоть налысо после них брейся. – Виталий достал маленький органайзер и ручку. – Так, записываю. Может, я стану вашим постоянным клиентом. У, неплохо?

Девушки помялись, снова попереглядывались, и Лена сказала адрес.

Запахло ароматом специй, тушеных овощей; официант принес аджипсандал.

– У-у, – застонал Виталий, берясь за вилку, – налетай, девчата!

Посидели неплохо. Девушки были довольны. Молодой человек проверил поданный счет, расплатился. Когда вышли из ресторана, он сказал:

– Цены, конечно, не слабые. Я имею ввиду, для обычных людей. Надо будет пустить в журнале матерьяльчик, ха-ха!

Девушки тоже хихикнули.

Потом танцевали. Молодому человеку приятнее было танцевать с простенькой Леной, но он не обижал и Анжелу – по песне с каждой.

Потом выпили по бутылке “Балтики”, и в начале четвертого девушки засобирались домой.

– Как же вы доберетесь? – удивился Виталий. – Метро закрыто еще.

– Да нам тут рядом, полквартала...

– Что ж, понимаю, – вздохнул он, – работа есть работа. Я тоже скоро отправлюсь, надо выспаться перед самолетом. В Ригу лечу, насчет распространения журнала. Там у них какие-то препоны ставят, дескать, “ОМ” – слишком русский. Хм! Конечно, мы ориентируемся на Россию, во-первых. А как же иначе?.. Полечу вот теперь разбираться...

Анжела и Лена смотрели на него с уважением и завистью.

– Везет, – вздохнула Лена. – Я на самолете только в детстве летала. Уже почти и не помню...

Молодой человек отмахнулся:

– Ничего хорошего. Весь полет перед глазами эти кадры про катастрофы. А если в воздушную яму попадешь или тряхнет, все, думаешь, приплыли. Н-ну, ладно, – он взглянул на часы, – не смею задерживать. До встречи, девушки!

Они ушли. Молодой человек побродил по клубу, покуривая “Парламент”. Людей в “Пене” совсем мало, и все вялые, полусонные. Ожидают открытия метро. Подиум, где вечером устраивали конкурсы и танцевали клубные девочки, стоит пустой, темный. Музыка медленная, точно и она устала; уже никто не танцует. В укромных закутках дремлют обнявшись юноши и девушки.

...Кое-как дотерпел до шести утра. Теперь трясется в безлюдном вагоне. На полу, на сиденьях валяются сорванные со стен какими-то дебилами обрывки рекламных наклеек. Один обрывок прилип к подошве туфли, и он пытается другой туфлей отлепить его, раздражаясь и одновременно радуясь, что нашлось занятие.

Глаза слипаются, хочется спать, голова отяжелела от легкого, но ощутимого похмелья. Скулы ломит, раздирает зевота.

...От станции до его дома – минут десять дворами. Шагает быстро, дрожа от холода, подняв воротник пиджака. Курит последнюю сигарету из пачки “Парламента”. По временам под ногами хрустит тонкий ледок на досыхающих апрельских лужах... Когда-то в детстве он любил крошить такой ледок каблуком. Льдинки разлетались, звенели, как стеклышки, а под ними чернела полоска грязной, незамерзшей воды...

Проходя по одному из дворов, он останавливается над кучкой мусора, который поленились донести до контейнера и вывалили просто под дерево.

– У, сволочи! – прошипел он со злой обидой, пнул красочную банку из-под консервированных сосисок. – С-суки!..

Зашагал дальше.

...Обшарпанная пятиэтажка в глубине тесных дворов и кривых, узких переулков. Темная холодная лестница. Подошвы добротных туфель гулко стучат по истертым ступенькам.

Достает ключ, открывает дверь на третьем этаже.

– Леша, ты? – спрашивает с кровати мама хриплым, свистящим голосом.

– Я. Всё нормально? – Он снял туфли, прошел в комнату.

– Ничего, – отвечает мама, – немного поспала. С вечера опять приступ был...

– У-у...

– Ты поешь, сынок, там на плите в сковородке гречка и печень. С томат-пастой вкусно.

Он кивает:

– Сейчас переоденусь, поем.

Загородившись дверцей шифоньера снимает пиджак, рубашку, брюки. Вешает их на плечики. Поверх костюма натягивает целлофановый мешок. Теперь выходная одежда ему долго не понадобится...

– Тебе вечером с работы звонили, – говорит мама. – Ругались, что плохо убрался...

– Да? – отзывается он и зло, еле слышно бурчит: – Им, гадам, всегда не нравится...

– Ты уж, сынок, постарайся как-нибудь. Уволят еще, а как жить-то будем. Моя эта пенсия, сам понимаешь... а на рынке у тебя, то есть деньги, то нет...

– М-да...

– И еще, – вспоминает мама, – Виталька звонил, напоминал о карте какой-то. Чтоб ты сегодня занес.

– Понятно. Спасибо, мам.

Он шуршит целлофаном, вынимает из кармана пиджака карту гостя “Пены”, затем прячет одежду в шифоньер. Надел джинсы, свитер. Посмотрел на часы. Поспать не получится – скоро уже идти подметать, потом дежурить на рынке, может, подвернется что-нибудь срочное разгрузить. Отоспится потом.

– Поешь, – снова просит мама. – Печенки немного, гречка...

– Хорошо, мам, спасибо.

Он заходит на кухню, включает плиту, ставит чайник. Подогревает то, что в сковороде. Жует, невесело уставившись на полустершуюся, исцарапанную переводку на хлебнице: лицо миловидной девушки. Лет пятнадцать назад выменял ее у соседа Витальки на медную трубку для пугача. Виталькин брат служил в ГДР, он таких переводок в каждом письме по десятку присылал...

Чайник вскипел. Сковородка пуста. Он заваривает свежего, крепкого чая, чтобы взбодриться, разогнать усталость. Берет сахарницу. В ней осталось совсем на дне, а маме надо во время приступа обязательно сладкого. Ладно, ложку положить можно, не так горько будет...

Долго помешивает ложкой в чашке, снова глядит на переводку. Одного глаза у девушки нет, на щеке – широкая царапина, на шее тоже... Совсем надо бы соскоблить, наклеить на ее место другое... Он жалеет, злится на себя, что так глупо потратил деньги, что не выспался. Анжела и Лена представляются ему теперь уродливыми и жадными прошмандовками, какие специально цепляются к парням, чтобы нескучно провести время, выпить, поесть вкусненького... Зачем он вообще поехал в эту чертову “Пену”? Чего там особенного? И был ведь уже раза четыре... Надо было просто взять хорошей водки, собраться у кого-нибудь из пацанов, выпить, поговорить нормально... Но ругая себя он знает, что через несколько месяцев, если накопит, сэкономит рублей четыреста, снова выпросит у соседа Витальки карту гостя клуба, оденется в выходной костюм, купит пачку дорогих сигарет и поедет...

 

ЖИЗНЬ И РАБОТА НИКОЛАЯ СЕРГЕЕВИЧА

 

1.

Двадцать четвертого марта, в среду, Николай Сергеевич Толокнов был свободен. Собирался съездить на дачу, проверить, что там и как за прошедшую зиму, да погода с утра оказалась пасмурной, дул порывами холодный, снеговой ветер. Толокнов постоял пару минут на балконе, покурил, морщась и поеживаясь, и вернулся в тепло квартиры, плотно закрыл балконную дверь.

– Ладно, Коль, куда тут ехать, – сказала жена, готовя завтрак, – вон снег везде. Погодим еще, не горит... Отдохни дома спокойно.

Николай Сергеевич согласился.

Позавтракали. Дочь Марина, студентка второго курса мединститута, убежала на лекции. Жена помыла посуду, выложила из морозильника мясо на борщ и ушла в комнату что-то шить, а Толокнов, как всегда на досуге, занялся резьбой по дереву.

Квартира в целом неважная – тесная двухкомнатка хрущевских времен, – но есть в ней темнушка, этакий чуланчик, и в нем с давних пор оборудовал себе Николай Сергеевич мастерскую.

Летом и осенью, гуляя по роще вблизи дачи, он присматривал замысловатые коряги, кривые ветки и, наоборот, стройные стволы сухостоя, собирал их, высушивал и такие, как сегодня, свободные дни и вечера, если уставал не сильно, проводил в мастерской, постепенно превращая коряги в сказочных чудищ или тонких изогнувшихся дев, а чурочки – в статуэтки, ложки, шкатулки.

Жену и дочь не удивляло это увлечение Николая Сергеевича, он занимался резьбой с детства, с кружка при Дворце пионеров, и отдавался ей ровно, со спокойным, почти физиологическим постоянством.

И вот сегодня, по обыкновению неспеша, он разложил на столе резцы, надел клеенчатый фартук, стал перебирать, ощупывать разнокалиберные брусочки, чурочки. Губы его шевелились, он что-то тихонечко бормотал, разговаривал с деревом. Бережно откладывал одну чурку, брал другую, вертел в руках, приглядывался, стараясь глазами снять лишний слой и увидеть результат работы... В такие минуты Толокнов очень досадовал, если его отвлекали, иногда вслух сердился, и жена, зная это, тревожила Николая Сергеевича лишь в крайних случаях. Чаще дожидалась, пока муж начнет орудовать резцом, и тогда уже заговаривала с ним.

Но вот сегодня повела себя иначе.

– Что случилось, Валя? – недовольно спросил Толокнов, заметив, что жена назойливо ходит по прихожей, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Извини, Коль, но там такие события назревают, – тут же отозвалась она, в голосе – тревога и растерянность. – Сейчас в новостях сообщили: Примаков полетел в Америку и с полпути вернулся, Клинтон приказал бомбить. Уже точно...

– Да? – Николай Сергеевич отложил чурку и вместе с женой пошел к телевизору.

Искали на многочисленных каналах последнюю информацию, жадно слушали, смотрели. И так провели весь день, глядя в экран, следя за тем, как разгорается пожар новой войны. Негодовали, удивлялись, делились друг с другом мыслями.

– И правильно, правильно, что Примаков вернулся, – говорил Николай Сергеевич. – А представь, если сейчас долбанут, а он там, у агрессора. Это же вечный позор!

– Конечно, позор, – соглашалась жена. – Да и как вообще можно – пусть провинилась страна, и вот ее наказывать таким образом – ракетами, снарядами?! У нас вон Чечня, это, кажется, почти тоже самое, как и их Косово.

Толокнов усмехнулся:

– Ну, скоро и нас начнут, не беспокойся. Сначала на Гренаде попробовали – получилось, все промолчали, потом Ливию, Ирак, теперь вот сербов. А потом и до нас доберутся. Если сейчас не покажем, что мы – сила, считай, все с нами ясно...

– О-ох, – простонала жена.

Николая Сергеевича искренне возмущали эти демонстрации силы американцами. Полгода назад он так же не отрывался от телевизора, когда бомбили Ирак; следил, как сгущаются тучи над Югославией, но в войну не верил. Теперь же, сегодня, осознал: она все-таки начинается. Уже готовы к вылету бомбардировщики; Клинтон, Тони Блэр, Хавьер Солана объясняют, что нанести удары необходимо.

– У, рожи бандитские, – ругался Толокнов, нервно потирая резные ручки самодельного кресла. – И немцы, гляди, туда же! Им вообще нельзя армию иметь, и так по макушку навоевались, гады...

Про мастерскую он, конечно, забыл; даже и не пообедали как следует, только чай пили. Николай Сергеевич выпил и сто граммов водки, чтоб немного успокоиться. Под вечер жена наскоро пожарила мяса, отварила вермишель.

– Перекусим, Коль? – спросила она нетвердо и тихо, как говорила на протяжении всего этого дня.

– Сейчас по первой выпуск будет, – сказал Толокнов, изучая программу ТВ. – Вдруг началось...

Вернулась из института Марина. К политике она никогда интереса не проявляла, даже посмеивалась, если родители на что-то бурно реагировали, но теперь и она выглядела обеспокоенной. Села на диван и тоже стала смотреть “Новости”.

Николай Сергеевич знал, что дочь увлекается западной музыкой, любит поболтать с приятелями по-английски и в душе не особенно одобрял это. Сейчас же он поглядывал на Марину откровенно сердито, как на провинившуюся; в голове даже мелькнула мысль собрать ее кассеты, диски, книжки на английском и вынести в мусоропровод. Ясно, желание дурацкое, и Толокнов тут же отогнал его, и все же чувствовал к дочери благородную, но пугающую холодность.

– Вот полюбуйся, что твои америкашки творить собираются, – не выдержав сказал он, кивнул на экран, где показывали боевую технику НАТО. – Бандюги!

– Они не мои, – ответила дочь. – Тем более этот рыжий бабник. Придурок.

Николай Сергеевич не нашелся, что еще сказать, а жена горестно вздохнула:

– Да-а, вот скандал кончился с Моникой, сразу новое приключение нашел. – Помолчала и затем предложила: – Что, пойдемте есть. Что уж...

За ужином Толокнов пытался разобраться, что же именно так возмущает его. Все-таки не только близость очередной и, может быть, большой войны, не сама наглость Америки и ее союзников, не врожденная уверенность, что сербы – братья. Еще что-то пугало, возмущало, словно собирались бить его самого, и одновременно воодушевляло на сопротивление. Это что-то дразнило, вертелось в голове, но в последний момент пряталось, отскакивало от тех клеток, что оформляют смутное чувство в четкую понятность формулировки.

И странно – Толокнов видел себя то каким-то слабым, беззащитным, хотящим спрятаться, то – наоборот, небывало сильным, готовым и способным защитить себя и тех, кто в защите нуждается; он видел себя одним из тысяч волокон крепкой мышцы в гигантском, несокрушимом, но вялом сейчас организме. И эти ощущения силы и слабости, страха и решимости сменялись, точно волны накатывали: одна волна – сила, следующая – слабость и страх.

Толокнов машинально ел мясо с вермишелью, следил за своими мыслями, не вникая в разговоры жены и дочери.

“Да ведь, погоди... – неожиданно начала приоткрываться разгадка его непонятного чувства, – да ведь это же наше. Наше!”

– Коль, тебе еще подложить? – спросила, не дала додумать жена.

Толокнов досадливо крякнул, подвинул ей пустую тарелку. Наполнил водкой расписную деревянную стопку, весело блестящую лаком.

– Слушайте, ведь Сербия – наша земля, – сказал он. – Исторически – наша! Болгария, Сербия. У нас одна вера, языки похожи, корни одни. Даже флаг, кажется. Да?.. И мы ведь их всю жизнь защищали: сначала от турок, потом от фашистов. Болгары, они ведь когда-то к нам просились, в Союз...

– Хм, в Болгарии фашизм не слабее немецкого был, – усмехнулась дочь Марина. – А сербы издавна косоваров гнобили.

– Да неправда! – Толокнов рассердился. – Что ты чушь-то городишь! Гнобили...

– Правда, пап. Почитай историю.

Николай Сергеевич взглянул на жену, ища поддержки, та лишь пожала плечами.

После ужина он долго перебирал имеющиеся в доме книги, искал что-нибудь историческое. Не нашел, а у дочери спрашивать было неловко. Махнул рукой и снова сел перед телевизором.

Уже поздно вечером выступал российский президент. В своем кремлевском кабинете, необычный, какой-то новый в очках. Предостерегал Клинтона от роковой ошибки.

– Очухался! – насмешливо и вместе с тем радостно воскликнул Толокнов, и в душе потеплело от удовлетворения, будто увидел пусть немощного, но все же встрепенувшегося, скалящегося вожака.

– Та-а, – жена отмахнулась, – опять сляжет. Всегда с ним так...

– Пусть попробует только! Этого ему народ не простит.

– Его как-то мало волнует – прощают его, не прощают...

– Ладно, послушать дай!

Николаю Сергеевичу не понравились слова жены, но спорить не стал. Жадно слушал речь президента и впервые за многие годы был с ним согласен.

– А если действительно начнется, Коль, – почти шепотом сказала жена, – и у вас ведь тоже усиленную введут. Да?

– Ну, это само собой, – согласился Толокнов, скрывая за спокойным тоном некоторую гордость. – Там начнется, здесь стопроцентно отзовется. И еще как, чувствую!..

– Может, отведет Господи, не допустит...

Нет, началось. Первые ракеты упали на Югославию и вскоре у американского посольства появились пикетчики. В окна полетели яйца, молодые парни мочились на дверь центрального входа.

– Во, во, и правильно! Что ж они думают – мы им аплодировать будем?! – одобрял начинающийся протест Николай Сергеевич. – И гранатку бы можно кинуть в ответ на их бомбы. Пускай понюхают!

 

2.

К восьми утра невыспавшимся и воинственным прибыл Николай Сергеевич на службу. В раздевалке, где меняли гражданскую одежду на форму, разговоры велись только вокруг начавшихся налетов и бомбежек. Все, понятно, ругали Запад, предсказывали неминуемые служебные проблемы.

– Теперь-то гайки завинтят, – говорил мрачно лейтенант Савин, сосед Толокнова по кабинке. – Теперь не погуляешь.

– Настоимся в оцеплениях, как пить дать, – согласно кивал прапорщик Чепурнин, затягивая шнурки мощных высоких ботинок. – Одно радует, что весна.

Николай Сергеевич буркнул:

– Это по календарю пока только... – И добавил громче, с обидой: – Собирался на дачу смотаться, а теперь, видно, долго не получится...

По расписанию у Толокнова сегодня намечалось дежурство на станции метро “Киевская”, а вместо этого на разводе откомандировали как раз туда, куда он больше всего не хотел – к посольству США.

– Вот, накаркал про оцепление, – сказал Толокнов Чепурнину укоризненно, когда они вместе направлялись к автобусу. – Неприятная служба сегодня.

– М-да, приятного мало. – Чепурнин хмыкнул кисло и пожал плечами: – Что ж делать... Я тоже засел бы сейчас на любимой тихой “Смоленской”, кофейку б заварил, почитал...

Почти до трех просидели в автобусе в глубине Девятинского переулка, ожидая приказа выгружаться. Молодые ребята дремали, заметно скучали. Толокнов и его сверстники разговаривали:

– Техникой, конечно, надо помочь. Новейшими зенитками нашими, спутниками.

– Да послать эскадрилью самолетов, чтобы контролировали воздушное пространство...

– Хе-хе, легко сказать!

– Милошевич тоже хорош гусь.

– Почему это?

– Ну, он же на нас все последние годы плевал. Все думал, что сам с усам. А теперь попрыгает...

– Не Милошевича ведь мы защищать будем, а людей. Сербов!

– Это-то понятно...

От посольства доходила однообразная информация: перед ним толпа человек в пятьсот. Кидают яйца, бутылки, банки с лечо, пузырьки с чернилами. Несколько стекол разбито. Освистывают пришедших за визами. Но пока ничего серьезного, ситуация под контролем.

– Устроят теперь америкосам спокойную жизнь, – злорадствовал Чепурнин. – Нервишки блокадой пощиплют.

Всегда все знающий лейтенант Глушко ответил уверенно:

– Они ночью еще выехали куда-то за город, на свои дачи. Там отсиживаются.

– Пусть вообще домой мотают! Высылают же послов во время войны... – встрял в разговор старших юный прыщеватый сержантик; на него посмотрели как на тявкнувшего несмышленого щенка.

В три часа поступил приказ выдвинуться к посольству и оцепить левое крыло здания.

– Наконец-то, – облегченно, устав от бездействия, выдохнул Толокнов.

Людей перед посольством оказалось уже далеко не пятьсот человек, а все тысячи полторы. В основном молодежь и пенсионеры. Толпа беспрерывно гудела, часто взрывалась дружным скандированием: “Ю-го-слави-я!”, “Янки, гоу хоум!” Люди помахивали красными, трехцветными российскими и югославскими, андреевскими, синими элдэпээровскими флагами, трясли плакатишками, наскоро изготовленными из настенных календарей.

Рота Толокнова растянулась цепью по обочине Девятинского переулка у соединения его с Новинским бульваром, спиной к посольству и лицом к напирающей, льющейся из подземного перехода подмоге пикетчикам. Их приказано было не пропускать: толпа и так уже слишком велика, а страсти накаляются.

Мальчишки – курсанты милицейской школы, – несли железные ограждения, устанавливали вдоль тротуара...

– Закрыт проход, закрыт! Всё! Назад давай, – закричал Толокнов, оттесняя людей. – Наза-ад!

Моментом пропали вчерашние и утренние мысли, теперь в голове только служба, исполнение приказа, решение поставленной задачи: не допустить новой волны пикетчиков к посольству, пресекать проявления вандализма и экстремизма.

На секунду Толокнова привели в замешательство появившиеся в толпе белые халаты и шапочки каких-то студентов-медиков, – среди них могла оказаться, не дай бог, и его Марина; но это только на секунду...

И Николай Сергеевич угрожающе рычал особенно бойким, явно подпившим ребятам, которые хотели прорвать оцепление:

– Не лезь! Кому тут непонятно?! Назад, говорю!..

Слева от него работал прапорщик Чепурнин.

Вот потащили вниз по Девятинскому первых задержанных, тех, кто после запрета кидал в здание предметы; уже двигали пикетчиков на проезжую часть Новинского бульвара, расширяя пространство между толпой и посольством.

Николай Сергеевич чувствует привычную враждебность к толпе и ее ответную враждебность. Он готов к столкновению с ней, к борьбе. И когда рядом с ним какой-то парнишка поджог самодельный, намалеванный на большой тряпке американский флаг, и стал им размахивать, Толокнов подскочил к нарушителю, повалил на асфальт. Отшвырнул горящую тряпку, заломил ему руку. Поднял и повел к дежурящему неподалеку “ГАЗу” с вместительной будкой.

 

ЛЕГКАЯ ПРОГУЛКА

Сегодня такой вечер, что невозможно не прогуляться. Середина апреля; солнце наполовину скрылось за ближайшей девятиэтажкой, добротно прогрев город своими острыми лучами. Я влез на подоконник, высунул голову из форточки, – теплынь. И людей внизу ходит много, и ходят они не спеша, будто устали за зиму торопиться. Гуляют. И я тоже пошел гулять. День позади никакой, даже нечего вспомнить, может, вечер подарит мне что-нибудь интересное.

Дом, в котором живу, находится рядом с автовокзалом, напротив рынка. Рынок уже опустел, а возле его ворот – последний очаг торговли: мороженщицы, бабульки с семечками и пивом. Парочка пьяных лежит в куче пустых коробок из-под сигарет и бананов... Да, кстати, надо купить жевательной резинки, чтоб при общении источать аромат ягоды или фрукта, людям ведь это нравится... Так, эта слишком жесткая, а эта дороговата. Вот “Стиморол” мне подойдет.

– Без сахара, пожалуйста!.. Спасибо.

Рынок отдыхает после бурного дня, после криков, возни, толкотни. Сейчас он такой непривычный, немного жутковатый. Самодельные киоски-кабинки, кое-как сляпанные из арматурин, фанеры, кусков рубероида, похожи на клетки в передвижном зоопарке...

Вот юноша-дворник подметает многострадальный асфальт между стеной центрального павильона и длинными рядами, где зимой обычно продают одежду, а летом – плоды труда на своих садово-огородных участках, которые почему-то называют высокопарным именем – дачи. У дворника унылое, серое от пыли лицо и одежда нарочито рабочая: обрезанные кирзовые сапоги, заводские штаны, фуфайка, бесформенная шапка-ушанка. Метет. Скребут об асфальт сточенные березовые ветки, летят из-под них окурки, чеки, фантики. Я засмотрелся, остановился, закурил. Действительно, интересная картина – обезлюдевший рынок, дворник-санитар, монотонные звуки метлы, уродливые постройки, мусорные контейнеры, а кругом весна, теплый и вкусный воздух, полный молодой жизни, зовущий к радости... Пареньку б сейчас на дискотеку, на свидание побежать, а приходится вот общаться с этой метлой, чистить то, что завтра опять замусорят, не подумав и мельком о бедном молодом человеке, который ненавидит свою работу.

Солнце зашло, но часа два еще будет вот так – светло и ясно, улицы будут оживлены прохожими, воздух не остынет моментально, как обычно случается в марте, когда днем почти жарко, а ночью – зима. Нет, теперь все уже прочно. Лужи высохли, слегка зазеленели газоны, дети играют в летние игры, у подъездов вяло беседуют пенсионеры, наблюдая за своими внучатами. Девушки такие симпатичные, манящие, что глаза сами устремляются на их покрытые косметикой лица, на ноги, обтянутые тонкими колготками... В парке “Орленок” свалили несколько тополей, и значит, эта весна стала для них последней. На скамейках все те же милые девушки, курят фильтровые сигареты. Я иду медленно, рассматриваю их, мечтаю: “Вот эту. Нет, лучше эту. И эту, само собой!” Как много их, как много! И какие они недоступные...

Так, куда бы пойти? Этот воздух, особы в коротких юбках, весь этот теплый хороший вечер направляют меня к дому Люды Воронцовой, еще более милой девушки, чем все, которых увидел сегодня, потому что я с нею знаком. Она живет одна, точнее – с двухлетним сыночком, в однокомнатной квартире, где ванна и туалет раздельно, есть цветной телевизор, и, если бы не ребенок, – было б довольно уютно.

– Здравствуй, Люда!

– А, проходи.

Люда приветливо улыбается, но лицо усталое, измотанное рабочим днем, постоянной активностью сына.

– Раздевайся. Чай будешь?

– Как хочешь.

– Тогда будешь...

Она ушла на кухню, я снимаю пальто, ботинки; маленький Дима смотрит на меня, сунув в рот пальчик. Я сделал гримасу, он, завизжав, убежал.

– Сегодня очень хороший вечер.

– Да, – равнодушно согласилась Люда.

– Все работаешь?

– Конечно. А ты?

– Нет, нет...

Мы не виделись почти месяц и, оказывается, ничего не изменилось в наших жизнях; Люда по-прежнему – продавщица в гастрономе №14, в хлебном отделе, сынок ее заметно не подрос, я тоже такой же... И не работаю.

– И ничего новенького? – уточняю я.

Люда пожимает плечами. Дима сидит у нее на коленях, жует сосиску, потом вытаскивает изо рта кусочки, бросает на стол.

– Ешь давай, что еще за фокусы! – сердится его мамаша.

– Пити, пити, – просит малыш.

Люда поит его из чашечки остывшим чаем. Дима делает глоток, отворачивается:

– Не-е!

Он сползает на пол, бежит в комнату, там спотыкается обо что-то, падает и начинает реветь. Люда уходит за ним, успокаивает. Когда вернулась, я говорю:

– Тяжело с ним, да? А вот лет через пятнадцать что будет... Станет каким-нибудь, вроде меня.

– Не дай бог! – пугается Люда.

– Пойдем погуляем.

– Димке спать пора, и мне тоже... еле шевелюсь после всех этих...

– После рабочего дня?

Люда грустно кивает.

– Когда я работал в столовой на заводе радиоприборов в Петрозаводске, я засыпал прямо в поварской раздевалке. Постоишь на раздаче...

– Как тебя в Петрозаводск-то занесло?

Я гордо скривил губы:

– Жизнь, Люда, жизнь. Твой Димочка тоже возьмет вот и вырастит.

– Уж его я не отпущу! – твердо заявила Люда.

– Будто он спросит. Хе-хе! Это сейчас: “марш спать”, “вставай, в садик пора”, “не лезь туда, кака!” – а потом... – Я безнадежно махнул рукой. – Спасибо за чай, пойду.

– Пойдешь?

– Ну, вам пора спать. Завтра снова к восьми побежите...

– Да-а...

Бедная. И когда я о ней думаю, она мне нравится, меня тянет к ней, а прихожу – наоборот. Может быть, это из-за маленького противного Димы? Всегда забываю, что он существует, а ведь он – непременная часть Люды, он постоянно при ней, а я детей так не люблю...

Поблизости живет Сергей Медведев, поэт и музыкант. Зайти, что ли, к нему?

Маленькая, захламленная комната, по которой ходить нужно осторожно, чтобы не пропороть ногу об осколок когда-то разбитой рюмки или не поскользнуться на пластинке “Дип перпл”. Груды книг, журналов вперемешку с гитарными шнурами, самодельными мечами, банками из-под пива... Мы знакомы несколько лет, и всегда первое, что происходит, когда оказываемся в этой комнате – Сергей извлекает откуда-то книжку “Хоббит, или Туда и обратно” и протягивает мне:

– Читал? Прочитай, вообще!..

И я неизменно морщусь, мотаю головой и отвечаю:

– Читал, читал, конечно.

Тогда Сергей находит “Властелин колец”.

– А это? На, на, не пожалеешь!

– Да читал же, читал... Что новенького?

А что может быть у него новенького?..

– Собрал группу?

– Нет, – вздыхает Сергей, – все как-то... Да и где играть?..

– Сборник не выпустил?

– Денег нет, чтобы отксерить. Макет-то готов...

И в который раз я листаю отпечатанный на машинке сборник его стихотворений, иллюстрированный хорошим местным художником Андреем Малыгиным. Я не прочитал ни одного стихотворения, но представляю о чем они, какого качества. Зато само ожидание того, когда сборник будет размножен, мне глубоко интересно.

– Знаешь, Серега, сколько лет прошло, как появился этот макет?

– Сколько? – испуганным голосом спрашивает он; действительно, слово “лет” пугающее слово.

– Почти пять. Боюсь, что скоро придется новый макет сооружать, а то этот уже так истерся, что и буквы кое-где не разобрать.

– Надо, надо скорее ксерить! – Сергей бережно берет сборничек, листает. – Да-а, и рисунки тускнеют...

С тяжелым чувством покидаю я Сергея Медведева, а он, догадываюсь, будет сейчас до поздней ночи бренькать на сломанной электрогитаре придуманные когда-то мелодии, напевать свои юношеские тексты, а ведь ему без малого тридцать.

И больше у меня ни к кому нет желания заходить. В одном месте безрадостно пьют, в другом готовятся заняться любовью, где-то смотрят телик, где-то едят, а где-то уже – самое умное – спят.

Воздух стал свежее и чище, но в свежести этой нет теперь того волнующего, зовущего привкуса жизни, что вытолкнул меня из дому, заставил бродить и искать... Теперь я жалею, что поддался, оказался здесь, вдалеке от телевизора, от удобного кресла. Нужно скорей возвращаться... И по темнеющим, обезлюдившим улицам я иду обратно, туда, где мне хорошо и привычно, где есть чем увлечься: полистать, например, в сотый раз старые подшивки “Ровесника”, искать на пяти каналах занятную передачу, пока не сморит сон.

Но до этого, оказывается, еще далеко. Мне встретился Игорь Борисенко, двадцатилетний бывший студент и актер молодежного театра, сержант-десантник запаса.

– Привет, Игорек, куда спешишь?

– О, привет! М-м... Нинку не видел?

– Увы. – И я незаметно усмехнулся.

Этой зимой Игорь вернулся из армии и пытается теперь снова дружить с девушкой Ниной, а она за эти два года превратилась из пятнадцатилетней домашней затворницы в обычную герлу-тусовщицу и не желает ограничиваться одним-единственным парнем. И когда ее нет, когда ее след утерян, бедняга Игорь бегает по городу, по всем известным ему флэтам, ищет любимую.

– Может, у Наташки? – уныло гадает Игорь. – У нее телефона нет, надо зайти.

– Как хочешь. – Я пожимаю плечами.

– Пойдем вместе, а? Вдруг на кого там наткнемся...

– Что, драться будешь?

– Ну, вдруг что... Пойдем?

У Игоря такой жалобный голос и затравленный вид, что я согласился, но по дороге постарался доказать всю тщетность и безрассудность подобной формы любви:

– ...Ты пойми, Игорек, этим ты только отдаляешь Нинку от себя. Она ж тебя скоро бояться будет! Ну и что, что она сегодня где-то в компании без тебя, ведь не на одном же тебе мир для нее должен замкнуться. Это, Игорек, просто смешно и глупо, такая страсть. Ну, наконец, вон на бульваре сколько девчонок разных, сидят ждут своих принцев, а ты парень видный, хорошо вон одет, и десантник... Ну что тебе Нинка? Я бы сказал, что она довольно... так...

На мои слова Игорек отвечал лишь сдавленными восклицаниями:

– Да ты что?! Нет, я без нее не могу!.. Не говори такого!.. Нинка, она знаешь какая!..

И он упорно шагал вперед, выпятив мощную грудь, раскорячив толстые руки; глаза глядели вперед напряженно, будто ежесекундно надеялись увидеть любимую в унылой пустоте улицы. Я почти бежал рядом с ним.

Дверь открыла Наташина мама, равнодушно сообщила, что дочери дома нет.

– А вы не знаете, где она может быть?

– Хм! Она мне не докладывается.

– Извините...

Вышли из подъезда. Игорек подрагивающими пальцами вытянул из пачки сигарету, закурил. Посмотрел туда-сюда, соображая, куда бы направиться дальше. Теперь он был настолько взвинчен, что я с большим опасением признался:

– Счастливый ты человек, Игореха. Я тебе завидую.

– С чего это?

– Да вот, любовь у тебя...

– Знаешь, куда ее надо засунуть! Л-любовь...

И глаза блестят в полутьме бешено и отчаянно.

Я попрощался, выплюнул жвачку, поспешил уйти... Скорей, скорей домой, надоела мне эта чертова прогулка!

гг. Минусинск-Москва

Версия для печати