Более пятидесяти лет пролежал роман “Рождение мыши” в шкафу на нижней полке. Юрий Осипович его никому не показывал: “Так, ерунда, суета!” Когда-то написанные на поселении в Новой Чуне, в Сосновке листы были перепечатаны, — в одной редакции это называлось “роман в повестях и рассказах”, в другой — “театральные повести” и “театральные рассказы”. Но… Сначала пришло время написанного за пятнадцать лет до того романа “Обезьяна приходит за своим черепом”, потом он работал над “Хранителем древностей” и “Факультетом ненужных вещей”… Вопросы права и бесправия, потеря государственной совести — эти темы всегда были главными для Юрия Домбровского, и роман “Рождение мыши” — о двоих, идущих друг к другу через годы и препятствия, — становился чужим. Мне тоже было сказано: “Никому не показывай!” Но все-таки в начале 70-х годов Юрий Осипович немного “построгал” два рассказа из этого цикла — “Царевну-Лебедь” и “Королеву Елизавету” — и напечатал их (“Королева Елизавета” стала называться “Леди Макбет”).

В 2000 году я тоже нарушила запрет, и впервые в печати появился рассказ “Хризантемы на подзеркальнике”. В мае нынешнего года после статьи, посвященной столетию Домбровского, пришел ко мне ее автор — великолепный потрясающий Дима Быков. Мы послушали стихи, я показала ему разные разности, убедившись при этом, что он знает каждую строчку и стихов, и прозы. Вот все бы так работали! Но тут и талант какой-то особенный — и писателя, и человека. С одного маха углядел и ненапечатанное стихотворение и “вышел” на “Рождение мыши”. Сказала, что автор не любил этой вещи. Поговорили об особой взыскательности и требовательности к себе. “Да разве Домбровский может плохо писать?! Вы посмотрите, какой энергичный диалог! — и Дима прочел несколько строчек. — Обязательно печатайте!”

Еще живя в Союзе, я часто слушал по “Голосу Америки” полуночную передачу “С того берега”, которую вел Василий Павлович в его особой, совершенно неповторимой интонации задушевного рассказчика, искреннего и дружественного, благородно возвышенного и тонкого. Теперь в университете, время от времени посещая его лекции, я сразу же вспоминал те передачи: профессор Аксенов был так же красив своей искренностью и расположенностью к студентам, так же умел заражать любовью к великой литературе России. Его лекции о серебряном веке русской поэзии были обращены в сегодняшнее время и переплетались со спорами, ведущимися в американской интеллектуальной среде о необходимости сплава сегодняшнего прогресса и традиций, о поиске прекрасного в атмосфере урбанистической, технологической и практически заостренной действительности. Он переводил стихи русских поэтов (английским Аксенов владел не просто свободно, — он мог и любил изъясняться изящно и красиво), приводил массу примеров из разных произведений множества авторов. Я ловил себя на мысли, что прошедшие через его лекционные курсы пара тысяч студентов-американцев (а может быть, и больше) навсегда сохранят в памяти и в душе уважение к русской литературе — ту ауру любви к своим предшественникам и коллегам, которой заражал Аксенов. В его классы каждый семестр неизменно записывались несколько десятков студентов (это было необычно — ведь у преподавателей специальной кафедры русского языка в Университете было не больше 10–12 студентов, они ревновали к славе Аксенова-лектора, но конкурировать с ним не могли).

Есть писатели, которые представляют себя почти исключительно своими текстами. Их затекстовая жизнь или неизвестна, или неинтересна. Аксенов не таков. Его жизнь и его тексты срослись в неразделимое целое. У него интересные тексты. У него интересная жизнь. И неизвестно, что было интереснее и важнее для современников. (Характерно, что, провожая Аксенова, не раз вспоминали как родину именно его куртку, которая вообще-то есть прежде всего признак жизненного стиля, а не художественный образ из аксеновской прозы.) О нем много сказано — хорошего и плохого. Эта статья — попытка неокончательного резюме, в котором главное из уже сказанного хотелось бы учесть, а что-то оспорить.

Аксенов приходит в литературу как апостол свободы. Как живое знамение освобождения, раскрепощения советского человека, выходящего из рабства, из потемок сталинского каземата-барака, из вонючих недр казармы, на вольный простор бытия. Он представляет огромную генерацию шестидесятников, которые так или иначе подымали знамя свободы. Аксенов делает это в своей прозе и в своей жизни.

Герой его ранней прозы — свободный человек. Он живет легко и просто. Он честен и красив. Он молод, и это важно, потому что у него мало рабского опыта или нет вовсе. Он романтический оптимист и даже счастлив именно потому, что живет без приказа и без подсказки, сам. Он не приемлет насилия и диктата жесткой нормы. Он подтрунивает над теми, кто живет по-старинке, и иронизирует над ними.

Аксенов дарит героям свободный, непринужденный образ жизни. Это жизнь экспромтом. Без ходулей. Джаз как манера жить.

И слово самого писателя дышит свободой. Свежее, упругое, яркое слово. Перечитывать его прозу часто — и сегодня наслаждение. В его мире легко дышится.

Спросим себя теперь: что такое эта свобода? Свобода для чего? И ответим: прежде всего — для праздничной импровизации. Свобода влюбляться, ссориться, мириться. Не знать корысти. Свобода путешествовать. Летать в горы, к морю. Наматывать на колесо километры дорог, сидеть в кафешках и ресторанах, пижонить и стиляжничать, танцевать, музицировать, болтать обо всем на свете, пить и петь, носить не то, что носит и пьет чиновник или колхозник, говорить без обиняков и писать правду, спонтанно делать добрые дела и сумасбродствовать, отдаваясь богемным похождениям... Свобода жить не вполне всерьез или вполне невсерьез.

Мечту о такой свободе и выразил Аксенов в своей ранней прозе. Ею он щедро наделяет героев, ее он упорно внедряет в жизнь, гнет эту жизнь по-своему, под свое, новое качество. Муза молодого Аксенова — не трезвая, суровая реалистка, а розовая, нежная мечтательница. Но мечта, казалось, становилась явью. Этим своим простым и милым, невероятно обаятельным, особенно с непривычки, жизненным стилем Аксенов эстетически впечатлил и заразил едва ли не целое поколение читающих молодых людей начала шестидесятых годов.

В день своей казни Абдула Мехмет (настоящее имя неизвестно) обрил себе голову особенно тщательно и аккуратно. Брил, собственно, тюремный парикмахер, Абдула сидел, прикованный запястьями к твердым подлокотникам высокого стула, но, поскольку для бритья цирюльнику предоставили специальный остро отточенный кинжал, — неслыханная привилегия, дарованная смертнику, — Абдула чувствовал себя так, словно совершал ритуальную процедуру сам. Еще бы: он категорически потребовал для последнего бритья кинжал, и вот его требование удовлетворили. Возможно, дело облегчилось тем обстоятельством, что перед казнью на электрическом стуле голову по всякому полагается выбрить, но Абдула над этим не задумывался. Он знал: от неверных всегда можно добиться всего, чего захочешь, если только проявишь твердость. Поэтому он снисходительно-презрительно поглядывал на двоих верзил-охранников, не спускавших глаз с рук парикмахера.

К восьми утра Абдула, чисто выбритый, в свежей белой рубашке, уже сидел на застеленной койке в своей камере.

Призрак бродит по миру… Призрак цветной революции. Он является нежданно-негаданно — то в Белграде, то в Киеве, то в Тбилиси, даже в Бишкеке или Кишиневе (или это был его двойник?), баламутит честной народ и переворачивает все вверх дном. На этот раз он объявился там, где его, кажется, меньше всего ждали, — в Тегеране. На нем зеленая повязка — цвет ислама, самый правоверный цвет в Исламской Республике Иран. Но от этой зеленой революции бросило в дрожь духовную власть, режим аятолл.

На территории страны сегодня две России. Они обе одинаково почвенны, но совершенно по-разному реальны. Их наличие — результат непреодоленного раскола.

Одна — господствующая, хотя и умирающая, но все еще торжествующая и утопающая в самообожании. Она несет в себе святорусскую архаику, засилие традиции, имперско-вечевое сознание толпы, соборно-авторитарные культурные стереотипы, самодержавно-общинные ценности, деление людей на “мы” и “они”, насилие, алчную погоню за властью, великодержавность, вождизм. Это — имперская лошадь, на которой “мы-русские” едем начиная с Рюриков. Но последние триста лет такая культура не выдерживает конкуренции на мировом рынке культур и все более выглядит как полудохлая кляча. Ее пытались лечить великие русские писатели. Пытались на нее опереться большевики с помощью “солнечной” сталинской конституции, закрепощения крестьянства, сверхцентрализации управления и массовых репрессий. Не для России, а за счет России для реализации ими по-своему понимаемой исторической миссии России. Но ремонт на ходу не оживил отживающий организм. Еще в 1880 году в преддверии катастрофы 1917-го русский историк В. О. Ключевский писал, что традиционную Россию невозможно реанимировать: “Ничего сделать нельзя и не нужно делать”5. Призыв к этой России “Вперед!” бессмыслен, потому что она услышит его как “Ни с места!” либо “Назад!”.

Но на территории России есть и другая Россия. Все еще слабая, проявляющаяся лишь кое-где, часто не ведающая, что творит. Но отнюдь не обреченная ходом истории на неизбежную смерть. Это Россия протестная и самокритичная, изнывающая под гнетом традиционной статики и взыскующая динамики и новизны, разгоняемая ОМОНом и сидящая по приговорам зависимых от власти судов, Россия, которой затыкают рот чиновники и продажные СМИ. Это Россия личности. Россия независимости русского человека от всех исторически сложившихся социальных ролей и смыслов. Россия прав человека и индивидуальных социальных отношений. Россия гражданского самоуправляющегося общества и равенства всех перед правом.

Нет, либеральный тип культуры не победил в нашем обществе, — слишком велика толща архаики, — но и не погиб. В российской социально-экономической практике его почти нет, и отсюда — умирание нашей культуры как преобладающая тенденция. Но как фактор общественного сознания он существует, и отсюда — тонкий ручеек надежды для творческого человека.

Последствия провозглашенной стратегии “сотрудничества”, “перехода от конкуренции к коллаборационизму”, “улучшения отношений” с нынешним политическим режимом России предельно ясны. Такого рода поведение со стороны администрации США нельзя назвать даже отступлением. Это даже и не политика умиротворения, всем нам, увы, хорошо известная после другого мюнхенского решения в 1938 году. Это капитуляция. Это полная, абсолютная и безусловная капитуляция перед режимом спецслужб, чекистов, мафиози и бандитов современной России. Это капитуляция надежд и стараний российских демократов, а также народов постсоветских государств, мечтающих вырваться из системы, почти целое столетие контролировавшей и терроризировавшей их. Но это еще не все. Это предельно ясная демонстрация всем демократическим и либеральным силам в России и других государствах бывшего СССР, что США отныне отказываются даже морально помогать им в их борьбе против сил прошлого и переходят на сторону их смертельных врагов. В результате российский чекистский режим получает открытое приглашение к новым авантюрам в постсоветском пространстве и за его пределами.

Сам термин для обозначения такого рода политики — “коллаборационизм” — выбран не мной; он предложен в самом названии этих слушаний. Соответственно термин, выбранный для тех, кто будет осуществлять эту стратегию администрации США, уже есть, это — коллаборационисты. Сегодня коллаборационизм между двумя правительствами возможен лишь на условиях российского режима и для достижения его целей. Из европейской истории XX века мы знаем, что означает, когда ревизионистская держава задается отчетливой целью восстановить контроль над своими соседями, а другие державы предпочитают не защищать жертвы от агрессивных нападений, а наоборот, предпочитают сотрудничать с агрессором.

Мы знаем также, какими бывают последствия коллаборационистской политики: те, кто отступает и капитулирует, получают не мир, но войну, войну с непредсказуемыми и отвратительными последствиями. Не исключено, что и не единственную войну.

Мы действительно приехали, господа. Но, оказывается, мы не в Хопре, а в другом месте на ту же букву. Мы в Хосписе. Россия умирает. И мы должны благословлять главврача Хосписа и весь медицинский персонал за то, что мы c вами умираем медленно и небольно. Любая же попытка смены менеджмента Хосписа приведет к весьма болезненному взрыву и только ускорит летальный исход. Поэтому она медицински противопоказана и санитары будут пресекать ее самым решительным образом. Разумеется, исключительно ради блага самих же пациентов.

Так, в масштабе всей страны реализуется один из глубинных архетипов русского национального подсознания — путник , сладко засыпающий в метель в теплом сугробе.

Только теперь это современный, начиненный новейшими наноинфополиттехнологиями сугроб. В угасающее сознание пациентов регулярно впрыскиваются дозы патриотического обезболивающего: “Боевики загнаны в горы”, “Рубль становится мировой резервной валютой”, “Доминируем на постсоветском пространстве”, “Нас с Великим Китаем полтора миллиарда человек”, “Абрамович купил крупнейшую в мире яхту”, “Российская дипломатия наносит сокрушительные удары по пиндосам”.

Как спится, Русь-тройка? Есть ли жизнь после этой смерти?

Реалии нашей жизни как будто бы однозначно свидетельствуют о том, что хрупкая девушка с жуткими мигренями и тихим, монотонным голосом, упрямо твердящим парадоксальные, порой до невыносимости, вещи, в современной России не нужна никому. Как не вяжется этот голос, призывающий к самоумалению и отказу от себя, с тем, что сегодня в нашей стране громче всего претендует на выражение христианской позиции! Как диссонирует он с самоуверенностью и чувством собственного превосходства, со стремлением утвердиться в обществе, обрести там влиятельный глас и достойный статус...

Напротив, Симона Вейль требует полного отказа Церкви от социального статуса, неизбежно ведущего к компромиссам с “князем мира сего”. Однако ценность этой мысли не в самих по себе благородных призывах, а в том, что, призывая к самоумалению по образу Христа, Симона Вейль знала этому цену: вся ее собственная жизнь стала опытом подобного самоумаления.

Киноопыт Никиты Михалкова “Несколько дней из жизни Обломова” явился публике наиболее самоуверенной попыткой “переделать” роман не только с помощью “идейного представления”, но и с помощью “идеологического воображения”. Думается, замысел перевести язык романа на язык грезы, чтобы после истолковать его сложное целое как сон Обломова, примечателен, конечно, не дерзкой своей свежестью: прием это давнишний и безотказный. Дело тут в находчивости самих авторов: ибо этот замысел, прежде всего, — идеологический. Яснее говоря, грубо (именно грубо) славянофильский. Каковой замысел искажает, прежде всего, философскую основу романа и бесцеремонно фальсифицирует убеждения его автора. Да и бесспорное всемогущество кино легко располагает его деятелей к вольному обращению с чужим словом, что в случае Михалкова и приводит к решению придать идеям романа звучание им не свойственное — сугубо, так сказать, славяно-росское, а персонажей сдвинуть в сторону представителей “направления” и “почвы”, устроив из трагического романа идиллически цветное “синема”.

Да вот только Илья Ильич Обломов — человек мысли упрямой и явно самостоятельной, не связанной ни “великолепными призраками счастья”, ни, тем более, “направлениями”. Но требует жертв, а “искусство направления” — тем более. И вопреки прямым словам романа о чуждости его героя любым “направлениям” экранизаторы подменяют его именно фигурой “направления”. Более того, вольничая с романом, фильм изводит из него — тоже в угоду “направлению” — даже самое упоминание об Агафье Матвеевне Пшеницыной, душа которой воспета Гончаровым как воплощение любви — верного удела души обломовской.