…Вначале, по мнению Ирины, Сергей честно пытался отрабатывать полученный аванс, создавая свой бизнес, зарабатывая необходимые для семьи деньги, будучи с ней щедрым и ласковым мужем. Но постепенно она с изумлением обнаружила, что этот длинноносый яйцеголовый Ковыршин вовсе не считает себя осчастливленным ею, как и не чувствует своей ответственности за то, что увел ее от богатого мужа. Эта новая мужская философия была ей непонятна: стало быть, Сергей занимался газетой и остальным потому, что ему это было интересно, а не потому, что он должен занять свое место в N-ском, а потом и в российском бомонде и обеспечить свою семью? А если ему перестанет быть интересно? Если возникнут другие обстоятельства? Ирина предчувствовала, что здесь кроется какая-то опасность для нее, и пыталась понять логику жизни Ковыршина. До этого о ребенке не могло быть и речи...

Катится жизнь — и пусть себе катится. Если и психовал из-за чего-то, да и психовал-то тихо, чтобы никто и прознать не мог, так ведь как раз по поводу возможных перемен. Но на самом деле оказывалось, что провалились в пустоту эти семнадцать лет, потому что по-настоящему не нужны были ему ни этот лес, ни эта речушка, ни люди, детям которых он преподавал абсолютно не нужную для них науку. Кому из них хотя бы раз в жизни понадобятся знания о бензольном ряде или технологии получения дивинила? Бред, да и только!.. Все, что он делал эти семнадцать лет, было в воздух произносимой пустой тарабарщиной, ставшей уже малоинтересной, ненужной ему самому.

…Позже, когда мы уже нахлебались политической похлебки перестройки и постперестройки, насмотревшись, наслушавшись и начитавшись всего того, что может наговорить, наснимать и написать взбесившаяся страна, я понял, что человек с душой и интеллектом, с тонкими запястьями и длинными пальцами, человек с невыветрившимся чувством добра и красоты как политик обречен на поражение и гибель…

Стояла весна, я проснулась рано-рано от непривычно-яркого солнечного света, распахнула окно, — и в этот миг сверху что-то пролетело. Это и был сосед Гриша.

А произошло вот что: поздно ночью он увидел в своей комнате чертей. Выпил еще, перекрестился — черти не исчезли. Тогда Григорий заточил карандаш, написал записку: “Раньше он приходил один, а сегодня явился с целой компанией”. Написал, положил записку на стол — и выбросился с четвертого этажа.

Пролетел он, значит, соколом мимо меня, упал плашмя, поспал, встал и пошел к подъезду.

Что касается структурной политики, то она характеризуется термином “аргентинская болезнь”. Аргентинская болезнь — это неутолимая страсть властей перемещать ресурсы из одной отрасли в другую, от одного сектора к другому. Этот атавизм социалистического подхода в условиях в целом рыночной экономики смог разрушить Аргентину, бывшую в начале ХХ века одной из богатейших стран мира.

Кампанию квазинационализации экономических активов, проводимую сегодня в России, имеет смысл именовать “венесуэльской болезнью”, с тем отличием от страны, давшей имя этой болезни, что в российском случае государство является инструментом в целях приватизации активов “правильными” людьми.

Начало экономических войн против соседей — Украины, Молдавии, Литвы, Грузии, Эстонии — с использованием энергетического оружия, с использованием торговых и транспортных блокад — это своего рода “саудовская болезнь” (в 1973 году саудовские власти ввели эмбарго на поставки нефти против стран, поддерживавших Израиль).

Наконец, последняя и наиболее опасная в долгосрочном плане экономическая болезнь России — это “зимбабвейская болезнь”: разрушение институтов современного общества и государства по типу того, которое осуществляет в Зимбабве Роберт Мугабе. По индикаторам институционального развития нынешняя Россия занимает пока еще более высокие позиции, чем современная Зимбабве. Но уже ненамного. Надо отдать должное российским властям: разрушение современных государственных и общественных институтов у нас в последние годы происходит с более высокой скоростью, чем в Зимбабве.

Если взять все болезни вместе, то получим общий диагноз современной российской экономики — гарвенсазимит (голландско-аргентинско-венесуэльско-саудовско-зимбабвейская болезнь)…

…Гораздо более важной, чем материальная заинтересованность, мне кажется приверженность Владимира Путина своей корпорации и ее членам — сослуживцам по КГБ, представителям силовых органов в целом, соседям по участкам в дачном кооперативе, бизнес-партнерам в компаниях, зарегистрированных в питерской мэрии. Это качество, правильное название которому — своизм.

Путин никогда не считал нужным скрывать, что интересы членов своей корпорации для него важнее, чем любые иные интересы. Он регулярно это подчеркивает, иногда даже демонстративно. Достаточно вспомнить знаменитый комментарий времен Байкалфинансгруп о “хорошо ему известных физических лицах, давно работающих в области энергетики”, заслуживших, с его точки зрения, право на получение активов Юганскнефтегаза. Отвечая на вопросы журналистов в июне 2007 года он сказал: “Такое (а прозвучало нечто, вызвавшее у него недоумение или критику) представители правоохранительных органов сказать не могли. Это могли сказать лишь представители парламента или средств массовой информации”. После бесланской катастрофы первых соболезнований удостоились погибшие бойцы “Альфы”, а не убитые дети и их матери. В недавнем интервью газете “Монд” трудно провести более резкий контраст между характеристиками, данными “правильному”, “своему” бизнесмену Олегу Дерипаске и “неправильному”, “чужому” бизнесмену Михаилу Ходорковскому.

Фильм этот не кажется мне страшным по одной простой причине. В нем ни разу не прозвучало имя Господа нашего Иисуса Христа. В нем не прозвучало ни одного стиха из Евангелия. Ни одного слова православных подвижников. Ни одного святоотеческого слова. Единственная цитата из Св. Писания, ветхозаветный стих (Втор 30:19) о выборе между жизнью и смертью, не слишком-то связана со всем этим контекстом: каждый, кто имеет самое отдаленное представление о Заповедях, знает, что речь здесь идет о грехе и праведности, и “жизнь”, которую Господь обещает тем, кто сохранит Его Заповеди, никак не зависит от преданности государственным структурам и бывшим семинаристам (ибо среди десяти заповедей такой, как известно, нет). Вот эти — удивительные для речи духовного лица — пропуски утешают. По-настоящему было бы страшно, если бы имя Христово могло звучать рядом с Джугашвили. А поскольку ведущий сделать такого соединения не может, значит, не все еще пропало.

Владимир Соловьев, надо отдать ему должное, прекрасно умеет улавливать тенденцию усредненных представлений о жизни, свойственных нашим современникам, и закреплять ее в броских формулах. Причем делает это так, что абсолютная банальность начинает восприниматься его читателем и зрителем, не искушенным в отвлеченных размышлениях (а таких большинство), как личное открытие, — и открытие глубокое.

…Люди живут от телевизора: покупают стиральный порошок, который им рекомендуют с экрана, выбирают власть, которую им с экрана пропагандируют. И читают телевизионных писателей. Не в том смысле, что тех, которых показывают по телевизору, а по сути телевизионных — тех, которые не требуют, чтобы человек самостоятельно и трудно осмыслял свою жизнь, а удобно преподносят ее в виде простых готовых формул. Как Владимир Соловьев.

Наш известный Владимир Соловьев.

…И напоследок — несколько слов о прошедшем в минувшую среду празднике спорта. Праздник этот неожиданно вылился в сеанс политучебы в московском метро. Группа болельщиков “Манчестер Юнайтед”, известных своими вокальными традициями, по дороге в Лужники по красной ветке метро спела москвичам песню, посвященную владельцу клуба “Челси” Роману Абрамовичу. В этой незамысловатой песенке часто повторялось прилагательное fucking. Стихи по счастью сохранились, но я лучше своими словами. В общем, там так: Роман спер свои гребаные деньги у бедных; скоро к нему постучится полицейский; КГБ знает его телефонный номер, и когда русского посадят за то, что он спер свои гребаные деньги у бедных, “Челси” пойдет ко дну. В последней строчке болельщики “Манчестера” обещают сексуальное насилие над обедневшим футбольным клубом из Лондона, но это к делу отношения не имеет. В общем, надо сказать, довольно наивная песенка, отражающая примитивные представления англичан о русской жизни. Ну, спер Роман деньги у бедных, — с какой стати КГБ должно его за это искать? Он же делится, я надеюсь... А полицейских в России вообще нет. Есть — менты. И вот прямо сейчас они все бросят, перестанут “трясти” мигрантов и “крышевать” рынки — и пойдут защищать бедных... Темный вы народ, англичане!

…Итак, повторим: судя по документам, решение об уничтожении великих князей было принято большевистской партийной организацией Алапаевска самостоятельно, даже без санкции Уралобкома РКП(б) и Уралоблсовета. И это реальная обстановка того времени.

Мир действительно меняется, меняется и наше видение мира. Факт этих изменений (прежде всего, в сознании) позволяет говорить о возникновении постсекулярного мира, в котором светские западные общества сосуществуют с обществами религиозными и вынуждены с ними считаться. Некоторые изменения в отношении роли религии происходят и в самих западных обществах, однако не нужно преувеличивать их масштаб: секуляризация объективно по-прежнему остается незыблемым фактом. О начале полноценной постсекулярной эпохи на Западе можно говорить лишь применительно к культурному измерению, в котором действительно происходят новые и важные процессы. Однако при этом, пускаясь в блуждание по лабиринту современных интеллектуальных дискуссий, не следует забывать, что мы продолжаем жить в светском обществе, которое не так-то просто изменить: на стороне светскости — сила инерции и сила привычки. Короче говоря, не нужно забывать слова А. Гелена о том, что предпосылки Просвещения мертвы, однако его последствия продолжают действовать. Если автор и ставил перед собой какую-то цель, то этой целью был призыв к более реалистичной оценке происходящего.

…исполняя взятые на себя обязательства, Бочаров совершенно очевидно исходит вовсе не из убеждения, что там, где находится он, — там, стало быть, автоматически оказывается и истина. Нет, совсем напротив: это он неизменно стремится пребывать в пространстве истины, — то есть именно там, где надо.

Чтобы оценить, насколько первостепенен для Бочарова критерий истинности, надо, конечно, читать его самого. Читая же, можно обнаружить не только серьезность, ответственность и уважительность по отношению как к предмету исследования, так и к читателю (а это уже и само по себе служит верной приметой истины), но и такое, например, утверждение: красота анализа — это свидетельство об истинности его.

И все равно — отчаяние есть отчаяние: любое — мучительно. Долгая земная жизнь в хроническом спокойном земном отчаянии требует от человека всей его чисто человеческой, слабой храбрости, а она не безгранична.

Это такая растянутая катастрофа: все время, — кажется, безразмерно, — отодвигающая саму себя в “завтра”, при полной осведомленности о том, что когда-нибудь оно, это “завтра”, обязательно наступит сегодня…

Ее критика — это опыт христианского взгляда на литературу. Ее основной предмет — литература в контексте вечности, sub specie aeternitatis.

…С критериями и ценностями у Роднянской полный порядок. Они есть. Они были всегда, и в дни Оттепели, и в лицемерные позднесоветские времена, и в годы Демократической Революции (по инерции называемой перестройкой), и в отдающие гнильцой 90-е, и в нулевые, когда смердящий труп вдруг встал, отряхнулся и пошел.

…Она — свободный мыслитель. Я б сказал даже — орган свободной, не заинтересованной ни в спортивном успехе, ни в дипломатии, ни в риторике мысли. У нее повышенное стремление к высокой объективности, к исключению слишком субъективного, личного — как сиюминутного, случайного и ненадежного.

…Навряд ли Роднянская всецело с Элиотом солидарна, то есть — с его доведенным совсем до края: Движение художника — это постепенное и непрерывное самопожертвование, постепенное и непрерывное исчезновение его индивидуальности. Но она, как и Элиот, как и другие неоклассики, в ситуации вступления Большой Эпохи в область архаической дословесности и монументального варварства — всецело на стороне Большой Традиции. Большой Традиции — не как схоластически просчитанного канона, а как великой духовной, творческой силы в христианской истории человечества.