Олег ХЛЕБНИКОВ — родился в 1956 году в Ижевске. Окончил Ижевский механический институт (1978) и Высшие литературные курсы (1985). Кандидат физико-математических наук. Стихи печатает с 1973 года. Автор восьми поэтических книг (последняя — “Жесткий диск”: М., 2002) и многих публикаций в центральных российских журналах. Стихи издавались в переводах во Франции и в Дании, также переводились на английский, болгарский, фламандский и другие языки. Живет в Москве.

Олег ХЛЕБНИКОВ
 

Все, что надо от бессмертья

Рождество-2009

В рождественской морозной электричке,
где в тамбуре цветочки изо льда,
курю по злой и мстительной привычке
напоминать, что жив, и вдруг —
звезда!
Сквозь облака, когда откроют двери —
вон там, вон там! — мы гонимся за ней,
ее свеченье расстояньем меря
и заслоняя россыпью огней…
Нет, не догнать!
                           Но если мы следим,
как там она, —
                           авось и нам простится
мучение без святости… и дым
отечества… и выпитые лица…

 

* * *

Я снова среди прочих граждан
в хрущобах тех пятиэтажных,
где каждый знает все о каждом,
где нет зарвавшихся и важных.
Я снова среди листьев влажных,
в асфальт вмурованных. Не важно,
что годы минули — уважь их
забвением, иначе страшно.
Среди людей, конечно, разных,
но жизнь свою однообразно
сжигающих — что в пост, что в праздник —
так беззаветно и отважно!
Живу, как будто в день вчерашний
попал, а завтрашний напрасно
пропал. И если мне не страшно, —
не оттого ль, что сам я страшный?
 

* * *

Человеку надо мало,
надо мало человеку:
чтоб в окне звезда сияла,
а от фонаря в аптеку
путь недолог был и чтобы
мог, дойдя уже, посметь я
все, что надо, от хворобы,
все, что надо, от бессмертья.
 

* * *

Сентябрь — а листья не желтеют.
Надежда каждому дана,
что всех когда-то пожалеют
безжалостные времена.
Порой так было и с Россией —
однажды аж до октября.
Теперь отсрочки не проси ей,
не ждет пощада и тебя.
А этот день — последним теплым —
в полночной погостит стране,
потом умчится автостопом
туда, где снова быть войне.
 

Осенняя песенка

За окном дождит все утро.
И уютно от дождя
в домике из перламутра
так и жить не выходя.
Перламутр железной крыши
под дождем гудит, гудит.
А к стеклу прижался рыжий
лист и в комнату глядит.
Это с рыжими нередко:
он изгой. И с сентября
отказала ему ветка
от жилья и от себя.
В общем — то ли дело я!

 

* * *

Иду, следов не оставляя,
по изморози… Эй,
привет тебе, земля стальная,
от хилых сыновей.

Ты нас совсем не замечаешь,
ты знаешь только тех,
кто кровь твою сосет, отчаясь
замаливать успех.

Ты все отдашь и все простишь им
на общую беду.
…По водам по твоим застывшим,
как посуху, иду.

 

Туристы в Иерусалиме

Мы Его путь повторяем:
тот — из горсада на горку.
Времени зря не теряем,
не зря и вздыхаем горько.

Жалко Его, конечно,
только себя — поболе,
живущих так тщательно грешно,
словно по Божьей воле.

Путь повторяем крестный —
вдруг после смерти слава
ждет нас: пример известный —
грешник святой Варавва.

Но повидать так много
надо еще на свете!..
Мир — как посланье Бога.
Не дочитать до смерти.

Один человек

Глаголом жги сердца людей…

Родился.
Учился.
Работал.
Женился.
Влюбился,
сошелся,
развелся.
Работал.
Женился.
Работал.
Работал.
Развелся.
Спился.
…Отчего-то
приснился.
 

* * *

Материальные предметы —
вплоть до собственного тела —
с каждым мигом все дороже,
хоть и качеством они
с каждым днем все плоше. Это
подтвержденье, что предела
достигаем — только души
и останутся одни.

А словесные игрушки —
те, в которые играя,
понемножечку взрослеет
беспризорная душа —
дешевеют до полушки,
до убожества, до края,
за которым стыд краснеет,
срамом сделаться спеша.
 

Поколение

Своими соплеменникам не стали.
И не в своем отечестве не стали
пророками. Забиты все места
у времени на ветхом пьедестале.
Какой Парнас! — Голгофа занята.

А мы хотели с этими и с теми
поговорить о жизни и о смерти,
как Пастернак — святая простота! —
с тираном — да не вышло ни черта.

Но у него-то почему — известно.
У нас — безвестно. Вот что интересно:
нам тоже было кое-что сказать.
Плевать, что не услышали, — бывало,
но нас и не послушали — сбивала
спесь пасынков своих Россия-мать.

И многие уже лежат в могиле,
как будто не были — а все же были!
Но это помнят двадцать-двадцать пять,
ну, может тридцать человек от силы —
из тех, кто сам пытается кропать.

Потом историк от литературы
в гнетущем смоге различит фигуры —
столь смутные, как будто сами — смог.
И будучи не расположен к шуткам,
объявит наше время промежутком:
мол, не было того, который смог.

И языком англообразно-жутким
свой подведет итог.