Вера ТАРЗАЕВА — родилась в 1945 г. в поселке Нахабино Московской области. Окончила филологический факультет МГУ. Переводчик с английского, французского, немецкого языков, редактор. Печаталась в отдельных изданиях и антологиях, а также в Интернете. Отдельными книгами в ее переводе опубликованы сонеты Шекспира (1997) и “Избранные стихотворения” Эдны Сент-Винсент Миллей (2006). Живет в Москве.

                                                         

                                                         Вера ТАРЗАЕВА

 

                   Достигая точки невозврата

                   * * *

Когда я умру, когда я умру,
и веткой не дрогнет сосна на юру,
ворона не вскрикнет,
калитка не скрипнет,
когда я умру.
Надежды так мало,
чтоб что-то совпало.
Но что-то нечаянно все ж совпадет.
Земля станет пухом,
и тьма станет пухом,
и мысль ни-за-чем напоследок придет,
что можно сродниться, не ведая духом.
 

                   * * *

Ни свет, ни мгла — вот сумерек значенье.
Шар голубой торопится куда-то
в преданья область, времени смещенье,
вдруг достигая точки невозврата.
Ночь впереди, что коридором длинным
мир поведет к какой-то цели дальней.
И брызжет с неба соком ломтик дынный,
нас подкрепляя на пути скитаний.
 

                   * * *

То, что казалось откровеньем
в ночи, при ярком свете дня
лишенным начисто значенья,
увы, предстало для меня.
Душа с подобным поворотом
всю жизнь сражается негласно,
но за прекрасным Дон Кихотом,
как тень, плетется Санчо Панса.

 

                   Венеция

И не тесно в этой тесноте.
И не душно в духоте и зное.

                                                         А. Ахматова
Быть может, венецейской девы
Канцоной нежной слух пленя,
Отец грядущий сквозь напевы
Уже предчувствует меня?

                                                         А. Блок

Бродила я по венецийской хмари,
просторы синя моря бороздила.
Передо мною небеса и храмы
неведомая сила возносила.

И плеск воды, и первозданность тени,
и блеск усталых звезд с лица вселенной —
все это было — в первом приближенье —
превыше слов, судьбы людской нетленней.

Темнели фрески. Сыпались фронтоны.
Булыжник становился артефактом.
Но строк литых торжественные звоны
вливались в слух — загадочней, чем фатум,
божественнее темной литургии,
молитвенней лагун зеленых плеска.

И волны в память врезались тугие
Поэзии — владычицы небесной.

 

                   Здесь

Здесь все не слава Богу, Бог не в фарте.
Здесь на поверку все — одна беда.
Поищешь здесь — и не найдешь на карте
герои-города.

Все — как всегда. Ничтожество, величье
себя роняют в прах.
От красноречья до косноязычья —
какой-то шаг.

Но в лицах есть какой-то тихий праздник,
справляемый не наяву.
Сподобил же Всевышний, угораздил
здесь мять траву.

 
 

                   * * *

Иль нас уронила судьба-повитуха?
Опять заваруха, житуха, проруха.
Опять обещанья небесного рая
над самым обрывом, у самого края.

Одно упованье: в потертом треухе
мальчонка стоит у околицы мира.
Он звезды считает. Он видит за круги.
Стоит на своем. И не знает кумира.

 
 

                   Лебедь

На островке, что легкой тенью
гладь водоема бороздит,
она какую уж неделю,
недвижима, одна сидит.

Пусть мил-дружок крыла не кажет,
она исполнила обет.
И странно: вдруг не суть как важен
любви и верности предмет.

И сердце так: страстям воздавши,
приспит себе как благодать
привычку ничего не жаждать,
на отпущенье уповать.
 

                   * * *

Переезды, перевалы.
Было все — как не бывало…
Жизнь почти что миновала —
пепелище от привала,
долг мой неоплатный.
Собираться снова надо —
скоро в путь обратный.

 

                   Самоэпитафия

Вот и мое — в ряду — надгробье.
Есть что-то в смерти,
что до смерти
узнать хотелось поподробней.