Литературная гостиная “Континента”
Владимир САЛИМОН — родился в Москве в 1952 году. Окончил Педагогический институт. Автор тринадцати поэтических книг, в том числе: “Уличное братство” (1989), “Невеселое солнце” (1994), “Красная Москва” (1996), “Бегущие от грозы” (2001), “Возвращение на землю” (2002), “Опрокинутое небо” (2004), книги избранных стихотворений “Раз и навсегда” (2003), “Счастливым происшествиям свидетель” (2006). Живет в Москве.

                                                       Владимир САЛИМОН  

                                                       На свете есть немало тайн
 
                                                       * * *
Небо голубое, беспощадное,
клочья облаков, летящих по ветру,
словно выражение злорадное
на лице своем,
заметил поутру
для меня довольно нетипичное
проявление бесчеловечности,
в зимнем небе нечто неприличное,
дерзкое, по отношенью к вечности.
 
                                                       * * *
Влекут меня злонравия плоды.
Но что-то заставляет поневоле,
когда взгляну на тщетные труды
крестьянина, поморщится от боли.

Картофелеуборочный комбайн,
каким-то чудом не утопший в глине —
на свете есть еще немало тайн —
как будто сфинкс посереди пустыни.
 
                                                       * * *
Чем-то явную обеспокоенность
легкий шорох листвы выдает,
и Вселенская необустроенность
нас с удвоенной силой гнетет.
По ночам, когда время становится
ощутимо физически мной,
отчего, будто мне не здоровится,
я сижу совершенно больной?

Оттого, что не важно, наверное,
но до ужаса ясно одно:
время — не существо эфемерное,
каковым представлялось оно.
 
                                                       * * *
Еще не наступил рассвет,
и на дворе потемки.
А питие — Руси во вред,
товарищи потомки.

Веселие — не есть удел
грядущих поколений,
как если б вдруг зазеленел
внезапно лес осенний.
 
                                                       * * *
Не странно ль человеческую речь
услышать там, где только грай вороний
грохочет среди ночи, как картечь.

Мир здешний, а не мир потусторонний
подчас пугает более всего.

Вдруг челюсть ни с того и ни с сего
отвалится и обнажит стальные
резцы, мои клыки и коренные.
 
                                                       * * *
К сильным мира сего возводил
я восторгом объятые очи,
и по собственной воле ходил
поглазеть на нетленные мощи.

Что покойника видел в гробу,
с полным правом могу утверждать я,
как, протискиваясь сквозь толпу,
бесконечные слышал проклятья.
                                                       * * *
Я вдруг представил так отчетливо,
что от волненья стиснул зубы —
речушка, сколь ни изворотлива,
а все ж ее загнали в трубы.

Существование бесславное
влачит, во тьме кромешной тускло
мерцает, но осталось главное —
она не поменяла русла.

 
                                                       * * *
Группа граждан из Индокитая
улучит свободную минуту,
но она, как рыбка золотая,
ускользнет, в умах посеяв смуту.

Лишь об окончанье перекура
возвестит надсадный рев мотора,
тотчас небо сделается хмуро,
очевидно, солнце сядет скоро.

Только огоньки электросварки
расцветут внезапно в полумраке,
в свете фар необычайно ярки
станут запрещающие знаки.

 
                                                       * * *
Я придумал себе развлеченье —
с молодежью сойдясь, делать вид,
что довольствуюсь без исключенья
всем, что время всучить норовит.

Целый вечер сижу, улыбаясь,
и вокруг с любопытством смотрю,
а когда ухожу, извиняюсь
и застенчиво благодарю.

Хлопья снежные сыплются с неба.
Свет струит в полумраке луна.
В Третьем Риме и зрелищ и хлеба
на сегодня хватает сполна.
                                                       * * *
В том, что дождь накрапывает часто,
в том, что подставляя ему спину,
морщусь чаще прежнего гораздо,
нахожу тоски своей причину.

Только в изысканиях подобных
вовсе нету никакого смысла,
словно в комментариях подробных,
от которых горько, либо кисло.

 
                                                       * * *
Острым, как бритва, железнодорожным
врезанная полотном,
будто движением неосторожным,
вспорота степь за окном.

Мерзлая глина на солнце дымится.
Вдруг у меня на глазах,
выскочив из бурелома, волчица
скрылась в ближайших кустах.

Разница между собакой и волком
в общем-то невелика,
не разобравшись в увиденном толком,
спутать мог наверняка.

 
                                                       * * *
Хочется молча присесть на песок
и, обнявшись, зарыдать.
Свет от оструганных льется досок.
Льется с небес благодать.

Может быть, предназначенье мое
в том, чтобы в небо глядеть,
может быть, в том лишь призванье мое,
чтоб за живое задеть.

Рану давнишнюю разбередить,
кровь, загустевшую, течь
заново в прежнее русло пустить,
дух на смятенье обречь.
                                                       * * *
Вот какая страсть кипит у нас
от Кремлевских звезд неподалеку,
вот как мужичонка щурит глаз,
уличивши в воровстве сороку.

Он одним движением с плеча
скинет захудалое ружьишко,
как сорока порхнет, стрекоча,
так сейчас сороке будет крышка.

Никого вокруг не огорчит
гибель без вины пропавшей птицы,
лишь окровавленной тушки вид
озадачит жителя столицы.

 
                                                       * * *
От счастья птицы машут крыльями,
как от восторга машут люди
руками потными и пыльными,
спешащие к речной запруде.

Местечко это облюбовано
давно для рыбной ловли ими,
земная твердь отполирована
их ягодицами тугими.

 
                                                       * * *
Свет неведомый поутру хлынет с небес
и накроет меня с головой,
и увижу я поодаль речку и лес,
если только останусь живой.

Если ветра порывом меня не сметет
с опустевшей внезапно земли,
не забросит в сугроб, не засунет под лед,
и не даст мне пропасть на мели.

Между речкой и лесом заснеженный луг,
посредине которого стог,
с наступленьем зимы мне откроется вдруг —
даст-то Бог, даст-то Бог, даст-то Бог!