Владимир САЛИМОН — родился в Москве в 1952 году. Окончил Педагогический институт. Автор тринадцати поэтических книг, в том числе: “Уличное братство” (1989), “Невеселое солнце” (1994), “Красная Москва” (1996), “Бегущие от грозы” (2001), “Возвращение на землю” (2002), “Опрокинутое небо” (2004), книги избранных стихотворений “Раз и навсегда” (2003), “Счастливым происшествиям свидетель” (2006). Живет в Москве.

* * *

Разочаровавшись в светлом будущем,
стану ли писать воспоминания,
грязным и лохматым буду чудищем
пол мести по залам ожидания?
Мысли навевая невеселые,
ночью под окном моим качаются,
гнутся на ветру деревья голые,
будто бы со мной друзья прощаются.
Будто бы со мной мои товарищи
расстаются горячо любимые.
А земля черна, как на пожарище.
Ясно дело — не взойдут озимые.

* * *

День солнечный, какие в ноябре
случаются невероятно редко,
а сад наш пуст, как будто на дворе
оставленная в спешке птичья клетка.
Как пташка Божья в теплые края
стрелою мчится, вырвавшись из плена,
так, верно, отлетев, душа моя
навеки избежать сумеет тлена.

* * *

Кошкин дом — не тот, что прежде был.
Чтобы мой зверек не бедовал,
я бы грешным делом застолбил
в царстве Божьем для него подвал.
Иногда мелькнет в подъезде тень,
скрипнет на железных петлях дверь,
вздрогну я, как будто и не день,
будто ночь кромешная теперь.
 

* * *

Поземка шевелит усами,
как насекомое зловредное,
как будто мертвыми глазами
чудовище ветхозаветное.

О чем свидетельствуют двери
железные?
О том, что, в частности,
нередко на своей фатере
мы подвергаемся опасности.
 

* * *

Может, сук на ветру обломился
для того, чтобы я увидал,
как туман над равниной сгустился,
светонепроницаемым стал.

Будто в занавесе театральном
лишь один оставался глазок,
то есть о рассмотренье детальном
и помыслить я даже не мог.
 

* * *

Чтобы факт его существования
не подверг никто сомненью,
он
был запечатлен на фоне здания
знаменитого на весь район.

С выбором натуры дело сложное,
но в конце концов ему видней,
все же не кафешко придорожное,
ресторашко плохонький, верней.

Все же баня — место деликатное.
Если что случится, тут как тут,
тотчас полотенчико прохладное
с виноватым видом поднесут.

* * *

Вечно льется из крана вода,
невзирая на муки сантехника.
Лампочка не горит никогда,
несмотря на усилья электрика.
Может, им, раз такие дела,
поменяться местами при случае,
может быть, и рассеется мгла,
надо мною нависшая тучею.
 

* * *

Деревья умирают в позах заживо
сгоревших,
в толще пепла погребенных,
а небо нынче розово,
оранжево,
с прожилками на веках воспаленных.
Так и твои непостижимым образом
глаза от слез сухими остаются,
хотя ты и кричишь истошным голосом,
а все вокруг ликуют и смеются.
 

* * *

Знают наши точки болевые,
знают уязвимые места —
вероятно, капли дождевые
крайне редко мажут неспроста.
Каждодневно и еженедельно,
даже если вовсе не по мне
бьют с утра до вечера прицельно,
чувствую себя, как на войне.
 

* * *

Лес, над рекой поднявшийся, спасет
от разоренья древние могилы
и оградит нас, если повезет,
от козней мировой нечистой силы.
Не умозрительная красота —
дремучий ельник на прибрежных кручах,
он черен, как стоячая вода,
как Демон, заточенный в снежных тучах.

* * *

Откуда между рам оконных
зимой так много дохлых мух?
Вопросов множество законных,
к которым остаюсь я глух.

Мое вниманье привлекает
лишь неисправный шпингалет,
что, как затвор ружейный, лает
и часто будит нас чуть свет.

 

* * *

Часто неспортивным поведением
учащенное сердцебиение
можно объяснить, или волнением
небольшое головокружение.

Будто, пребывая в невесомости,
ощущаю нечто тошнотворное,
стиснув зубы лишь из чувства скромности,
дабы не явить нутро позорное.

Снег идет весь день с утра и до ночи.
Встать с колен на паперти убогая
силится без посторонней помощи,
мне печалью черной сердце трогая.

 

* * *

На ветру где-то хлопают окна и двери,
в полумраке скрипят половицы,
а вокруг обитают лишь дикие звери,
только хищные рыбы и птицы.

Но никто не посмеет будить до рассвета,
сладко спящих, уткнувшись в подушки,
паренька, обожженного солнцем за лето,
и его белокожей подружки.

Им неведомы детские страхи ночные,
леденящие сердце кошмары,
черные, будто бы трубы печные,
мокрые после дождя тротуары.

* * *

Мне почудилось, что будто навсегда
лес осенний поутру затих,
и мучительно мне сделалось тогда
больно за себя и за других.

Очень стало мне обидно за всех нас,
тихо доживающих свой век,
для кого не за горами смертный час —
белый, все равно как первый снег.

Тот нехоженый, нетоптаный снежок
ясно представляю я себе,
под собой с недавних пор не чуя ног,
только слепо следуя судьбе.

 

* * *

Речь впереди о тонкой технологии,
но обратясь к действительности грубой,
смотрю на речки берега отлогие,
полупридушенный тяжеловесной шубой.

Я в ней похож едва ли на боярина
во цвете лет румяного красавца,
я в ней едва ли похожу на барина,
которого в округе все боятся.

Казалось бы, Кириллу Троекурова
чего страшиться нынешним крестьянам,
хотя бы и сурового и хмурого —
веселым и задиристым, и пьяным!

 

* * *

Овраг прекрасен до поры до времени, пока
нещадно не кровоточат облезлые бока.

И ребра не торчат до времени у рощи,
пока она еще не превратилась в мощи.

Изрядно затянувшимся мне кажется процесс.
Дорога тянется. Мост строится. Редеет лес.

 

* * *

Не успею досчитать до десяти,
как пройдет моя земная слава,
но хотел бы дней остаток провести
не на содержанье у Минздрава.

Как я выгляжу в рентгеновских лучах
тайной навсегда должно остаться —
безнаказанно нельзя в чужих вещах
недругам своим давать копаться.

 

* * *

Лучше в шутку говорить о смерти,
чем всерьез перемывать ей кости —
вы уж мне, пожалуйста, поверьте,
и курить и пить немедля бросьте.

Дождь идет, хотя по разуменью
моему, скорее снегопаду
было уместней легкой тенью
с некоторых пор скользить по саду.