Наталья Горбаневская — родилась в 1936 г. в Москве, окончила ЛГУ. Автор четырнадцати поэтических сборников, последний — “Последние стихи того века” (Тверь, 2001) и “Русско-русский разговор. Избранные стихотворения. 1956–2000. — Поэма без поэмы. Новая книга стихов. 2001” (М., ОГИ, 2003). В настоящее время в издательстве ОГИ готовится сборник “Русско-русский разговор. Избранные стихотворения. — Поэма без поэмы. Новая книга стихов”. С 1967 г. активная участница правозащитного движения, одна из основателей “Хроники текущих событий”. В 1986–1992 гг. — зам. главного редактора “Континента”. Живет в Париже.

 
 

          * * *
Губы льются и поются,
обе гулом отобьются
от обрушившихся стен,
обе — бэби в колыбели
гонобобелью без цели,
без эстрад и прочих сцен,

обе — ягода-малина,
от изломанного тына
отдаваясь эхом эх,
обе — клюква, обе — кряква,
обе — пенная Арагва,
раздувающийся мех

целокупного органа,
хроматическая гамма
от ларька недалеко,
не модель и не программа,
но штандарт и орифламма...
Значит, дышится легко

этим грязным мыльным губкам,
этим гулким медным трубкам,
сочлененным между до —
до концерта-представленья
и до светопреставленья,
до-ре-ми и ми-ре-до.

          * * *
Кочерыжка водокачки,
точно витязь у распутья,
а за пазухой в заначке
пирожок и в нем капуста,

чтобы съесть на поле битвы,
чтобы схавать умилённо
без воды и без поллитры
овощное теста лоно,

чтобы лук не перепрягся,
чтоб копье не затупилось,
чтоб ворона, точно клякса,
с водокачки не спустилась

доклевать сухие крошки,
выклевать пустые очи
и на все на три дорожки
каркать, каркать что есть мочи.
 

          * * *
Кто видел англичан,
ушедших по-английски?
Кто знал и различал
закуски и загрызки?

Кто на своем веку
во сне не змружил века?
Кому на всем скаку
бил колокол-калека?

Кому, о ком, о чем
застольный и застойный,
в толпе к плечу плечом
молчит мой город стольный?
 

          * * *
Глубокоуважаемый
вагоноуважа...
катаючись трамваями,
не сесть бы на ежа,

не скушать бы ужа,
с угрём нечайно спутав,
пока углём беспутным
не греется душа,
пока она трамваями,
одевшись плотью, ездит,
пока в бесснежном мареве
глядит себя без лести

и, да, без снисхожденья,
претензий и обид
себя она глядит,
и этот скорбный вид
в парах самосожженья

заслуживает нашего
молчания, да-да,
и ты ее не спрашивай:
зачем? почем? куда?
 

          * * *
Выхожу с Восточного вокзала
и с восточным распростясь морозом.
Заумь — безумь, я уже сказала,
но она же, если хочет, розумь,
но она же мотыльком по розам,
утюжком по грёзам поизмятым,
вопреки угару и угрозам,
вопреки таблеткам сердцемятным,
вопреки самой себе... О заумь,
Котаумь с зелеными глазаумь,
так дерзайся, только не слезайся
с поезда, где едешь в виде зайца.
 

          * * *
Что это
зашептало
на ветке через окно,
не посмело, не щебетало,
тем более не свистало,
что это — или кто?
Это весна, равноденствие,
это зима, зиме, зимы кончается срок,
и она выходит на волю, на дальний,
самый дальний восток,
и чем дальней, тем печальней.
А весна сбивается с ног,
смывает остатки сугробов,
вымывает останки гробов,
ибо час Воскресения пробил
в выходные отверстия белых лбов,

ибо Бог — это вправду любовь,
но себя ко всему приготовь.
 

          * * *
Господи, услыши мя,
я тебе не лишняя.
                            — Слышу, доню.
Не прошу переменить
эту дерганую нить,
мою долю.

Что захочешь — Сам подашь,
как подал мне карандаш
и тетрадку.
Господи, услыши мя,
чтоб не вышло из меня
беспорядку.
 

          * * *
Распаянный бульвар
лудильщик не поправит,
сухое солнце плавит
бессильный Вавилон.
Жую, как в детстве, вар,
пока в зубах настрянет,
пока в ушах стреляет
неслышный перезвон.

Забравшись на Парнас,
как нимфа, загораю,
загубленному раю
вчерашняя сестра.
“Помилуй бедных нас”
шепчу — и оступаюсь,
и тут же просыпаюсь
(такой вот сон с утра)^*.