Владимир ПЕРЦЕВ - родился в 1963 году в городе Гаврилов-Ям Ярославской области. Окончил Ярославское художественное училище. Автор поэтических сборников "В затонах золотых" и "Очнуться в сумерках зимы". Живет в городе Гаврилов-Ям.

               * * *

Печь вся потрескалась и закоптилась сажей.
Провисли потолки, в дверях косая сажень.
И пол поет синицами, и стул
Рассохся и скрипит, и рамы сгнили.
Возьмешься за косяк - в руке горсть гнили.
Буфет источен и звенит не в тон.

Простая жизнь и вся как на ладони.
Как много лет все не менялось в доме.
И я по обстановке узнаю
Всю исповедь нехитрую жилища:
Забота о земном - тепло и пища,
Как всюду в этом сумрачном краю.

         Преображение
 
Весь сад усыпан яблоками. Боже
наш праведный, такого урожая
лет десять мы не видывали. И
случился ветер на Преображенье,
и дул весь день порывами. И вот
усыпал сад тяжелыми плодами.
Повсюду яблоки: на тропке, на траве, 
На крыше шиферной дощатого сарая.
Не соберешь, не выберешь, не съешь.
Наполнены корзины, ведра, сумки,
кадушки, ящики, тазы, кастрюли…
А яблоки всё падают. Их стук
пугливых птиц на ветках не пугает.
Весь день, всю ночь, поодиночке, градом,
гремя о шифер, доски, тычась в грунт,
в крапиву, в лопухи, текут шары тугие
медлительно, солидно, не спеша. 
Спадают, вызрев. Разве их удержишь?!
Как чудо, вызревавшее по капле
и вдруг преобразившее в минуту
земную плоть в сияющий эфир.
И слез еще не вытерли - одежды
готовы новые, что чище серебра,
торжественней тяжелого атласа,
воздушнее ажурных кружев. Это 
за каторгу, за мшелые землянки,
за срубы черные, за пост, за схиму, за…
Минует все, и только торжество
минутного того преображенья
нетронутым останется. За чудо
благодарят ли? Ведь оно нежданно.
Чем дольше ждут, тем все-таки нежданней,
как дар, как озарение и как
ребенка долгожданного рожденье -
банально и торжественно, как все,
что Бог дает. Благодарю же, Боже!
Я терпкий плод и тот еще орешек.
Все это так, но нынче торжество,
и новые одежды раздают,
и старые заканчивают счеты, 
и слезы превращаются в вино.


            Лесное озеро
			
Вода озерная таится.
Шагнешь - она из-за ветвей,
Как будто белка или птица,
Перепорхнет еще левей.
И вот среди замшелой чащи
Оконце светлое встает.
В осоке ломкой и шуршащей
Соринка-лодочка плывет.
И как молчальник и пустынник
Шалаш свой выставит под дождь,
Оно топорщит свой пустырник
На берегах, заросших сплошь.
Скудна библейская природа
И много требует труда.
Легка озерная свобода, 
Чиста озерная вода.


               * * *

Сорока принесла мне весть,
Спланировав из-за ограды,
Усевшись-свесившись на шест
И снег просыпав. Что за радость
Вдруг подожгла меня?! Чудес 
Каких еще мне напророчит?
Хвостом выравнивая вес,
Сорока на шесте стрекочет.


	Остров сирен

Только и ждет душа,
Чтоб вздрогнуть, чтоб быть задетой.
Ну право, не странно ли это,
Что гибель так хороша?!

Привязанная и к кресту,
И к корабельной мачте,
О счастье томится, плачет,
Предназначенная Христу.

А дело гребцов - грести,
Не взирая на слезы и корчи.
Мало ли что она хочет.
Главное - дуру спасти.


               * * *

Мы в сумерках обречены
Бродить у омута вины,
Налитого бездонной синью.
Как непробудно-тяжелы
Пустынной комнаты валы,
Которой просто не осилю.

Забудусь и обступят сны,
Где я Сизифа валуны
Таскаю на гору и маюсь.
Проснусь и в сумерках жилых,
Где нет ни мертвых, ни живых,
В стекле бездонном отражаюсь.

	Город Мышкин

Приваливает белый теплоход.
И ощупью идут по шатким сходням
туристы иностранные гуськом
обозревать российскую глубинку,
какой-то город Мышкин - на холмах
три сотни домиков. На волжской крутизне
над желтыми обрывами березы,
как бабы деревенские вздыхают
и шепчутся, завидя иностранцев.
Заманивает солнце в куполах 
двух-трех церквушек. В липовых аллеях
кричат вороны, ездит детвора,
сверкая спицами, разбрызгивая лужи.
По склонам сплошь заросшим бродят козы
и, замерев и полуобернувшись,
расставив уши, слушают шумы
от пристани, от площади, оттуда,
где целый день в палатках и рядах
торгуют всевозможными мышами
все жители от мала до велика,
забросив ферму, поле, огород.
Там в елочках, набросив не пальтишко,
а крепкий цельнокожаный тулуп,
широкоплечий и широкозадый
стоит купчиной мышкинским Ильич,
прищурившись хитро и плосковато
на милицейский вяленый патруль,
скучающий, вразвалочку лениво
туда-сюда бродящий меж рядов.
Налево глянешь - вниз до самой Волги
бежит асфальт, срывается к реке.
Направо глянешь - выпирает в небо
асфальтовая лента. А с холма
открыта рассыпная панорама
крыш, огородов, парков и садов.
Сверкают стекла, сушится белье,
сидят старухи, носятся собаки,
мычит корова, писает мужик…
А за домами ждет, полощет флагом
пристроившийся белый теплоход,
как клуб, как сельсовет с простором окон,
в которых проплывают облака.

	Перепись в Вифлееме
	(по картине Питера Брейгеля)
	
С утра пускается неспешный
Некрупный снег. И хрупкий лед,
Зеленоватый лед прибрежный,
К полудню ровно занесет.
И с ночи заметенный, хмурый
Стоит народ в очередях.
Горят костры, грохочут фуры,
Дежурит стража на углах.
Мальчишки носятся, собаки.
И возникают там и тут
Неразбериха, ругань, драки.
Старухи нищие снуют.
И сонный служащий лениво,
Поверх очков окинув зло,
Записывает молчаливо
Род, имя, звание, число…
Между торговыми рядами 
Ложится снег в колесный след.
И слава богу, между нами
ЕГО не может быть и нет.