Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Континент 2003, 117

1921 год

(Продолжение, начало в № 114)

Глава вторая. Мансарда* 

«Die schöne Tage fon T-hal» быстро кончились. Мне пришлось уйти с той «роскошной» и гостеприимной квартиры.

И перемена была резкая, словно жизнь задалась целью, чтобы я изучил теорию контрастов.

У меня не было денег. Но, кроме того, были и другие причины, почему мне надо было именно там поселиться...

* * *

Если, пройдя Русское посольство (от Таксима к Тунеллю), взять влево, то это будет узенькая, ноголомная улица, которая круто спускается вниз. Это — улица Кумбараджи. Ее знают все русские, потому что с нее другой вход в посольство и именно тот вход, от которого все зависит, ибо здесь расположены все нужные для беженца учреждения. Эта улица особенно живописна, когда по ней подымается стадо баранов, грязно-белой движущейся гущей заполняющих ее от стенки до стенки. Впрочем, и ослы кричат здесь часто. Их грустный крик напоминает рожок автомобиля, которому «разбили сердце»... Но характернее всего для улицы Кумбараджи — это толпа русского беженства, вливающаяся и выливающаяся через открытые ворота посольства. Эта толпа здесь какая-то особенно несчастная, оборванная, грязная и бесприютная... Впрочем, во дворе, под стеночкой стоит стол...Там мрачный полковник и молоденькая женщина дают стакан чаю за пять пиастров с хлебом, а за десять — и «пончик»...

За этими воротами посольства — узкие, кривые, крутые переулки... Дома до самого неба, а ширина улицы равна длине двух ослов, ставших поперек... Здесь бегают, кажется, одни только кошки... Да вот мы, несчастные обитатели, бродим по апельсинным и лимонным коркам...

Это улица без названия, почему мы ее назвали улицей «Кошка-Дерэ», что, если не очень красиво, то по крайности звучит «локально»...

Дом, каких много в Константинополе. Вход темный и грязный... Но это пустяки... Опасность для жизни начинается на лестнице. Почти темно. Лестница — винтовая. Но вы чувствуете, что она деревянная до самого четвертого этажа... Еще бы не чувствовать... Она так скрипит и трясется, как будто бы вы последний человек, который решился по ней пройти. Инстинктивно вы ищете перил... Да, вот они... но... Лучше их не трогать... Лучше к стенке. Но нельзя сказать, чтобы удобно было и «по стенке»... Она так неистово кружится... Это, кажется, площадка?.. Да... Как, однако, — узко, и перила... чуть выше колен!.. Гм... Ну — дальше!.. Что за скрип, о Господи!.. Неужели она думает развалиться?.. Почему именно подо мной?.. Кажется, не хватает ступеньки?.. Ничего — прошли... первый, второй, третий... Господи, как трясется!.. Да, но это пустяки... сейчас конец... Вот!.. Светлеет... Это через стеклышко на крыше. Вот четвертый этап... Вот наша квартира. Спасены!

Эта квартира устроена, как всегда в Константинополе: прежде всего нечто вроде общей передней, в которую выходят... раз, две, три, четыре, пять — шесть дверей... Словно сцена для пьесы с переодеваниями... Грязь?.. Русско-восточная...

Здесь, кроме хозяйки, все — русские...

* * *

Конец февраля.

Утро… Холодно... Холодно, потому что всю ночь окно открыто. А окно открыто потому, что в этой крохотной мансарде нас четверо...

Они спят... Спит Вовка — на одной постели со мной... Гм... эта постель... Впрочем, лучше не углубляться... Кто это валяется на полу под шинелью? Ах, это Петр Михайлыч... А там?.. На каком-то сооружении, неподдающемся квалификации?.. Это Женька — брат Вовки... Он лежит, согнувшись вопросительным знаком, ибо вытянуть ноги не позволяет плита. Ну, конечно, — плита... Это же кухонька — эта комната. Почему же не лечь поперек? Поперек нельзя — узко... А топится плита, по крайней мере? Нет — никогда.

Но отчего такая грязь и гадость? Праздный вопрос! Видимо, так нужно... Меня раздражают эти иллюстрации, висящие против постели на непередаваемой стене. Изображена Триумфальная Арка в Париже... шествие победивших войск... Триумф, радость, блеск, цветы...

Впрочем, они ведь победили. А мы «изменили»... Значит, так нужно...

* * *

За лежащим Максимычем — дырка в стенке... Впрочем, это не дырка, а дверь без дверцы, заставленная шкафом. Там продолжение нашей колонии. «За шкафом» тоже все спят и долго будут спать. До часу дня... И когда проснутся, то спросят: «Что за шум в соседней комнате»?.. На что им ответят: «Это нашему бедному дяде Васе стукнуло сорок три года»... На что оттуда засмеются и снова скажут: «В огороде — бузина... а за шкафом — дядя»...

Это можно было поставить эпиграфом к нашей жизни.. Вот нелепая!..

* * *

Легкий стук в дверь... Я знаю, что ей нужно... Это хозяйка. Ей нужно воды... Дело в том, что для всей квартиры есть только один кран, и этот кран расположен у меня, около плиты...

Это естественно.

— Pardon, madеmoiselle... Je suis au lit...

— Ne vous derangеz pas, monsieur...

Она осторожно пробирается между Максимычем и Женькой... Они спят... Туалет у нее соответственный... Не определишь, какой она национальности... По-видимому, она думает, что мы думаем, что она француженка... Но мы думаем, что она испанская еврейка...

Сколько ей лет... Молоденькая — не старше 25... Что она делает?..

Да вот... Это, пожалуй, интересно...Вот она встала, пока все русские спят, и в соответственном туалете будет возиться «по хозяйству»... Натаскает воды тяжелыми банками от консервов, протискивая их между Сциллой и Харибдой, т.е. между храпящими Женькой и Михайлычем, — туда, в общую переднюю, в большой бак... Затем будет чистить и главным образом мыть, мыть полы, т.е. бороться по мере сил с ужасающей стихией, именуемой грязью... Так она будет возиться целое утро, нечесаная, немытая, с голыми ногами, распатлав свои матово-черные крепированные волосы... Порой она будет выскакивать на лестницу и кричать вниз на каком-то собачьем языке, переругиваясь с другими женщинами в других этажах.

Но к часу дня будет резкая перемена декорации... И тогда на скрипучую лестницу выйдет существо в мехах, в шляпе, gantеe, и не без косметики...

— Et bien, je sors, messieurs, dames...

Она пойдет в Union Francaise, где пообедает за сорок пиастров (обед из «пяти блюд») с полубутылкой вина. Затем...

Затем она пойдет на Grand’rue de Pera...

К ночи она будет возвращаться по могильно-черной лестнице, которая будет скрипеть вдвойне, ибо на этот раз она угрожает двум жизням...

В сущности она — n’аprofondissons pas... Но она никогда не пьяна, она аккуратно встает рано, она усердно делает свой mеnage и моет полы, пока русские спят, поет что-то непонятно металлическим голосом про amour и поплакивает над письмами, которые ей пишет изредка «mon fiancе», который женился... И главное, она совершенно не «зачепает» всех этих поручиков, молодых капитанов и полковников, которые у нее живут... Она знает, что у них денег нет, et alors pourquoi? A quoi bon? Проституция par amour ей не нужна... Она не развратна...

* * *

Быть может, поэтому «они» победили, а «мы» изменили... Вот они спят кругом, все русские, и не спит лишь в этой константинопольской мансарде — французско-испанско-иудейская demoiselle, которая работает, и «русский писатель» (еcrivain russe, как был ей рекомендован),

— «Лежать хочу, чтоб мыслить и страдать»... который «мыслит» лежа...

О чем же он «мыслит» и по какому случаю «страдает»?..

Тему для того и другого найти не трудно...

* * *

Я страдаю от следующей мысли: во всех этих спящих полковниках, капитанах,- поручиках — плюс русские дамы и барышни и плюс «еcrivain russe» — вместе взятых, не найдется за весь день столько добродетели (entendons nausее10  — мещанской добродетели, из которой складывается la vie quotidienne11 ), сколько сидит в этой «перистой» demoiselle... по утрам...

Конечно, в сущности, меня окружают героические натуры... И это вовсе не в ироническом смысле...

Во-первых, все они — эти русские, стеснившиеся в этой мансарде, — это люди, до конца исполнившие свой долг... Больше, чем долг.

Говорят, что в секретном договоре России с союзниками была оговорка: в случае революции Россия слагает с себя обязательства продолжать войну...

Такой оговорки, кажется, не было, но, во всяком случае, эти люди не сложили с себя «обязательства»... Они продолжали борьбу с Германией за общее дело, несмотря на то, что их собственная страна погибала. На этом пути их ждали испытания и страдания, которых нельзя пересказать. И все же они боролись до самой последней минуты, пока была хоть тень надежды. Поэтому это люди — высшей марки, отбор благородного упрямства. Это люди своего слова.

Но это — «вообще». А в частности?..

В частности — вот «Женька», который сделал бесчисленное число походов и еле-еле ушел из рук Буденного, ушел последним из последнего боя, — спит, скорчившись, у печки... Вот «Вовка», его брат, кроме всего прочего только что сделавший крайне рискованную экспедицию в Совдепию «за други своя», чудом спасся из рук чрезвычайки... И опять поедет... Спит беспробудно... Михайлыч, нищий, как турецкий святой, валяется на полу, потеряв все на свете, кроме веры в Бога и в Россию... Спит comme un bien heurеux.12 

В соседней комнате «за шкафом» целый ассортимент... на полу «галлиполийский» полковник, приехавший на несколько дней подлить бодрости в «слюнявый» Константинополь, — перенес все, что можно перенести... рядом с ним — поручик «Коля», бедный мальчик, с обрубком ноги, перенесший больше, чем можно было перенести (ходил в атаку на костылях — не говоря о всем прочем)... и еще стремится еще что-то сделать... Вот юнкер — Volodе, мальчик 17 лет, уже четыре года воюет по «гражданским фронтам» — непрерывно... На диване — полковник, честно трудившийся при старом режиме, выброшенный из дела революцией, но твердо идущий стезею долга несмотря на то, что вся семья «там», в тяжелой, непрерывной опасности... На кровати, под пологом, две дамы... Одна — молоденькая женщина, муж которой в смертельной опасности работает и сейчас в потусторонней России... Да и сама она... «Расскажите, как вы голову разбили?»... «Очень просто. Везла конспиративное письмо в Москву. Большевики выбросили на ходу из вагона. Я немножко сумасшедшая и до сих пор. Но письмо доставила. Мало, что было!» Другая?.. Сделала Корниловский поход, пулеметчица, разведчица... Три тифа, воспаление легких... два плеврита... Молоденькая девушка... Спят обе... Эти будут спать дольше всех... До часу дня...

А остальные?.. Остальные будут вставать постепенно...

«Женька» будет варить чай, если есть чай и если раздобудется «примус». «Вовка» пойдет куда-нибудь пройтись... «по конспирации»... Или же будет помогать мне по «секретариату»... Михаил Ильич пойдет мистически танцевать. Это объяснится позже. Полковники «за шкафом», поручики, юнкера — ничего не будут делать... Будут ждать, пока проснутся дамы. За исключением одного, который сделает все хозяйство: помоет чашки, зажжет примус, даже вымоет пол... Затем проснутся дамы... На некоторое время попросят «очистить помещение»... А то и так: «прошу нечаянно не оборачиваться»... Затем пойдет обедать, кто может... Кто не может — не пойдет... Затем вернутся. Незаметно набежит вечер, тогда разведут спирт водой «в глубокомысленной пропорции», откупорят сардинки, пригласят из-за шкафа дядю Васю «со адъютантом», вытащат мандолину и гитару и будут петь и петь до самого утра...

«Три юных пажа покидали

Навеки свой берег родной...»

И всякое другое, такое же красивое и трогательное...

А потом будут спать... Спать без конца... И все они — герои, и все они теперь — бездельники, постепенно за годы войны, борьбы и походов привыкшие к жизни, распущенной и беспорядочной...

Теперь все живут так... И первый из них «аз»... И я веду эту жизнь, беспутную и нелепую...

«В огороде бузина, а за шкафом дядя».

— Что за шум в соседней комнате?

— Это нашему бедному дяде Васе стукнуло сорок три года...

Да, сорок три... Vingt cinq ans bien sonnеs...13 

Лежу и думаю: а ведь в этой испано-еврейско-французской гитане «по утрам», несомненно, больше добродетели, той добродетели, которая строит буржуазные миры, чем во всей спящей, героической (несомненно героической — без иронии) русской колонии, которая приютилась под ее крышей...

* * *

Но это — рассуждения под злую руку... Это с одной стороны... А с другой стороны, ну что им делать?.. Зачем им вставать рано?..

Работать?

Как трудно найти эту работу!.. И потом, если найти, это значит у кого-то отбить. Поэтому, если умудряются как-то жить «так», то так и надо... К тому же, они все полубольные, едва выкарабкавшиеся из смертельных ран и болезней и с неизлечимыми ранами в сердце... Каждый носит в себе тяжкое страдание, каждый втихомолку оплакивает дорогие могилы...

Все эти люди —несчастные, заживо-ободранные кошки, и недаром эта улица называется «Кошка-Дере»... Дерут кошки по сердцу...

Конечно, хорошо бы, если бы пили меньше... Пусть лучше спят...

«Молю Тебя, пред сном грядущим, Боже

Дай людям мир... Благослови

Младенца сон и нищенское ложе

И слезы чистые любви...

Прости греху... На жгучее страданье

Успокоительно дохни,

И все Твои печальные созданья

Хоть сновиденьем обмани»...

(Романс Чайковского)

Звуки Чайковского «беззвучно несутся» от моей подушки (бесстыдно грязной), над спящими людьми мансарды. Мне что-то не спится... Но вставать не хочется...

Лежать хочу, «чтоб мыслить и страдать»...

* * *

Да и вообще я сегодня не буду вставать!..

И это вот по какому расчету...

У нас на всех четырех, лежащих в этой комнате, нет больше ни пиастра... И нет никаких надежд... То есть в порядке «рациональном»... В порядке «иррациональном» я непоколебимо убежден, что помощь придет... не дадут же умереть с голоду на этом чердаке... Если мы кому-нибудь нужны — не дадут... А если не нужны, тоже не дадут: похороны дороже. Но нужно «переждать» некоторое время... Переждать, лежа, — меньше расход сил. А расходовать все же придется, потому что масса людей, ну, масса не масса, а человек десять в день, придет по различным делам...

Как они не боятся подыматься по этой лестнице!..

* * *

И я не встаю... К чему? Но остальные поднялись... Женька, правда, не «варит», потому что нечего варить... Но он что-то соображает — должно быть, где «раздобыться»... Зато Михайлыч ушел — наверное, мистически танцевать... Встал и Вовка и полощется у крана, благо вода пошла, что не всегда бывает... Сквозь раскрытое окно видна стена, а над ней сад, а за садом — красивые контуры Русского посольства... Там идет какое-то ученье в саду...

— Смирно!.. Равняйся!.. Ряды вздвой!.. Стройся!.. На пле-чо!!.. К ноге!.. На караул!.. К ноге!.. Вольно!..

Иногда слышно что-то вроде:

— Прекратить разговорчики на левом фланге...

Это они каждый день проделывают... Это юнкера — конвой генерала Врангеля... Единственные, кому оставили оружие... Славные мальчики. Тянутся, стараются. Держат марку.

— Смирно! Равнение направо! Господа офицеры!

— Вовка, что это такое?

— Генерал Врангель подходит...

— А...

Стало тихо, потом явственный высокий изысканный голос здоровается с юнкерами.

И ответ: скандированный, дружный...

* * *

Ну, ладно: много нас лежит так «мансардных человеков», голодных и бездельных, по всем чердакам Перы, Галаты и Стамбула, всего Константинополя... Но пока есть этот четкий, высокий изысканный голос, центрирующий вокруг себя волю, напряжение, мы — «потенциальная энергия», притаившаяся, выжидающая...

«Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон»...

Это не «оправдание лежни»... Но это подтверждение «Евразийства»...

Кто знает нас такими, какими нас сделала история, — не лучше ли для России эти пассивные, «полувосточные» элементы, легко кристаллизирующиеся, центрирующиеся вокруг вождя для единого совокупного действия, чем бестолково-активные «гражданского типа» квазизападники. От Гостомысла до наших дней устраивали они у нас беспорядок, партийную грызню и оппозицию всякому разумному делу. Недаром старая власть называла их «беспокойными людьми». Теперь эти «беспокойные» пакостят по всем Европам генерала Врангеля и ищут новых «центров»...

Ищите, слепорожденные...

У нас, мансардников, психология простая и несложная, укладывается в три заповеди. Заповеди грубоватые, но выразительные:

I.—В отношении политическом:

«Прекратить разговорчики на левом фланге».

II.—В смысле жизненных удобств и тому подобного:

«Лопай, что дают»...

III.—В смысле напряжения энергии, активности, исполнения своего долга:

«Як треба — то треба»...

* * *

Мысли русского беженца, даже когда он «еcrivain», не отличаются последовательностью. Это видно из предыдущего. Но иначе и не может быть. Идеология только нащупывается...

Легко ли, в самом деле...

Перед революцией было у нас такое положение. Мы стояли на перекрестке, на котором лежал «бел-горюч камень», а на том камне написано:

«Вправо поедешь, коня загубишь; влево — сам голову сложишь»...

Мы не пошли ни вправо, ни влево, ни за власть, ни за революцию, а пошли посередине... по компасу. И, конечно, очутились без дороги совсем... Пробиваемся сквозь целину дикой и страшной страны...

Знаем общее направление... Знаем, что спасемся там, куда указывает компас вековой мудрости... Но как справиться со всеми этими препятствиями, что вырастают на нашем пути?.. Обойти горы, переплыть реки, прорубиться сквозь чащи?..

Трудно... Часто блудим... Но идем...

Идем все вместе... Это самое главное...

В единении — сила... В единении и молчании... Когда болтают — не слышно слов команды. И в окно доносится:

— «Прекратить разговорчики на левом фланге»...

* * *

Около одиннадцати часов начинается «совдеп» около моей постели.

Основной лейтмотив совдепа — Кронштадтское восстание...

Да, в Кронштадте восстали матросы.

Правда, у них дурацкие лозунги, вся та же эсеровская чепуха... Но это не важно... Мы ведь отлично понимаем, что эсеры ни к чему не способны, и что, если восстание не блеф, то его ведет наш брат, добрый контрреволюционер-монархист, т.е. ведут те, кто несли на своих плечах борьбу с большевиками на всех фронтах... Глупые лозунги испарятся сами собой, лишь бы сбить большевиков, крепкую банду, правящую не лозунгами, а железом... Поэтому все русские душой с кронштадтцами, несмотря на ту чепуху, которую они болтают, несмотря на то, что Керенский почему-то считает это своим делом и, как говорят, принимает поздравления.

Но теперь понятна тактика Милюкова, ополчившегося против нас всех: против армии, против генерала Врангеля, — и упавшего в объятия Керенского.

Очевидно, он знал о готовящемся и поставил карту на Кронштадт.

Ах, как бы ни ошибся Иван Николаевич... что-то уж больно кричат о Кронштадте газеты известного направления. Так оглушительно кричат, как обыкновенно кричали, когда дело слабо...

Впрочем, посмотрим...

* * *

Возвращается Женька с триумфом... Он был где-то, у американцев, где ему дали мешок какао. Вот, значит, первая победа. Она пополняется Вовкой, который раздобывает у соседей примус... Но достигает апогея, когда Михайлыч приносит пол-лиры, на которые можно купить хлеба и сахара... Теперь мы можем покормить еще и Ерша. Он, обойдя всю Перу, не нашел человека, который бы понял то, что мы сразу определили безошибочно по его лицу, т.е. что он давно уже ел...

Под веселый шум примуса Ерш философствует насчет Кронштадта. Он ужасно «rigolo»...14  что не мешает ему быть совершенно разочарованным в эмиграции. Он много говорит с веселым смехом о глупости и подлости человеческой, и это перепутывается с примусом до такой степени, что уже становится неразличимым... И не разберешь, примус ли весело хохочет над окончательными, бездонными приговорами, или это смеется молодость Ерша над старостью его воззрений...

Двери распахиваются, и входит Валерий...

— Его Высокопревосходительство — господин поручик... лежит?.. по примеру прежних лет?.. А может быть, с голоду?.. Ваша милость? Так вы не гордитесь... Пол-лиры можете получить...

— Спасибо, Валерий... Получил уже... Слышите — примус!..

— А сие преступное скопище?..

— Они тоже будут пить и есть...

— Значит, все по закону... Что вы изволите высказать во внимание к «кронштадтскому действу?..»

— То, что «выборгский паша», очевидно, знал про Кронштадтскую авантюру... Поэтому поспешил облаять на весь свет Врангеля, чтоб выслужиться перед эсерами... но ведь вы знаете, что Милюков из тех противоестественных крыс, которые губят корабль не тогда, когда они с него сбегают, а, наоборот, своим присутствием... Поэтому надо думать, что Врангель будет жить... а Кронштадт лопнет... как Выборг...

— Ну, а если не лопнет?.. Мы как? Должны помогать?

— Помогать должны во всяком случае... Лозунги восстания дурацкие, но разве это важно... Если мы были заодно с поляками, с Махно и Петлюрой, то почему не идти с матросами?.. Тем более, что наша помощь может быть только с юга... Но разве нам позволят помочь?.. У нас ни денег, ни оружия... Вместо того, чтобы сохранить единственную армию, способную драться с большевиками, «буржуазная Европа» добивает ее...

— Вы изволите сердиться, ваше превосходительство?..

— Да как же не сердиться? Скажите, пожалуйста: Европа не может, «ей слишком дорого» кормить армию Врангеля!.. Это — Европа, которая наложила колоссальную контрибуцию, которую она получила только благодаря России... Ибо, если бы Россия, ценою восьми миллионов русских, не вывела из строя четыре миллиона немцев и австрийцев, то Германия не была бы разбита...

— Это откуда счет, ваше превосходительство — господин поручик?

— Это счет верный... Это подсчет по нашим и немецким данным, сделанный нашим штабом в конце 1916 года. И потому мы не просим, а мы требуем...

— На «точном основании закона»...

— На точном основании справедливости... Вот мое мнение... Германия войной разорила много стран, но Россию более всех. Во всяком случае, убытки, которые взыскивают с Германии, надо делить между пострадавшими...

— Чтобы, значит, было честно... Но ведь Европа говорит — что «мы изменили»...

— Изменили? Кто изменил? Мы? Вздор!.. Мы, все те, кто собрались вокруг Алексеева, Деникина, мы не изменяли... Ложь!.. Мы не только не изменяли, мы продолжали ужасную борьбу — один против ста!.. Немецкие агенты, Ленин и Троцкий, бросили против нас всех тех, что побежали с фронта!.. Так скажите им, Валерий, что мы боролись с этой новой немецкой армией, — армией, составленной из русских!.. Боролись бесконечно, да!.. И вот, наконец, все те, кто уцелели, — собрались вокруг Врангеля... И эти боролись еще шесть месяцев!.. И теперь мы требуем, а не просим...

— Что же именно, ваша милость?..

— А вот что. Счет простой... Вы говорите — часть русских изменила... Ладно, сколько вы хотите снять за их измену?

— Не знаю, ваше превосходительство... Ей-Богу, это — не я, это — они, те, которые... ну словом, — Европа!

— Сколько бы ни снимали за «их измену», наш счет будет достаточно велик. И когда я буду писать передовую статью, Валерий, «когда-то» я напишу так: «От имени не изменивших и не изменявших... от имени старой России, которая погибла жертвой своей верности... от имени миллионов русских, павших в Великой войне... от имени бесчисленных их вдов и сирот... от имени легионов инвалидов... и наконец, от имени старой русской армии, преемниками и наследниками которой мы состоим, мы требуем своей доли священного вознаграждения, купленного реками крови»... Да, на эту, на свою долю, если вообще кто-нибудь имеет право!.. И вот из этих денег надо содержать армию генерала Врангеля...

— Это, значит, выходит «за счет русского короля»... ваше превосходительство?

— Да... Над этим можно смеяться, и смеются... Но «rirа bien qui rira le dernier»15 . Если Германия, опершись на Россию, начнет вторую мировую войну, тогда только поймут, какую ошибку сделали, пренебрегая и оскорбляя тех, кого на Босфоре, здесь, должны были встретить салютом из всех пушек... как людей... до конца исполнивших свой долг.

Женька, остановив примус, вырастает между ними:

— Вы ожидали, пока Европа выплатит нам соответственное число миллиардов, разрешите предложить вам чашечку какао, пожертвованного русскому народу... Америкой.

— Правильно!.. Вот это истинные международные отношения... Ратифицирую! — сказал Валерий.

* * *

Стук в дверь...

— А, Николай Николаевич...

Н. Н. входит, прихрамывая.

— В. В. — в постели?! Ну и лестница!.. Как вы сюда забрались?.. Здравствуйте, здравствуйте, господа!.. У вас целое общество?..

Вырастает хранящая традиции гостеприимства фигура Женьки...

— Разрешите вам предложить чашку какао?

Женька делает les honneurs de la maison,16  как будто ничего не изменилось под луной. Сколько бы ни пришло народу, он, не моргнув глазом, будет с совершенно непринужденным видом:

— «Разрешите предложить?»

Я знаю, что это кончится тем, что они напоят всех моих гостей, но сами останутся голодными. Но иначе ведь нельзя «с точки зрения гвардейской артиллерии». Впрочем, какао есть, но нет сахару и хлеба... поэтому я тихонько дергаю В. М.

— Валерий, «по приему прежних лет»...

Он понимает сразу.

— Очень хорошо... Все по закону!..

Лира беззвучно переходит ко мне, затем в руки Женьки, который вновь возжигает примус, и под его гипнотизирующий шум совдеп продолжается.

— В. В., я только что из Парижа. Вы знаете, В. В.! Низость человеческая не имеет границ!.. Дело, которое мы делали три года... все эти усилия... и страшные жертвы... все это хотят свести на нет! Превратить в ничто... Понимаете: Керенский принимает поздравления!.. «Они» спасли Россию! Примазались к этому восстанию... воображают себя победителями... А армию... ту армию, которая истекла кровью в этой борьбе... поливают грязью!.. Пакостят, клевещут, лгут!.. Хотят вырвать у нее этот жалкий паек, который дают ей французы!.. Чтобы с голоду умерли те... кто три года боролся... кто нес невыразимое страдание... за эту свободу для русского народа... того русского народа, о ком эти... ничего не делавшие... смеют говорить!.. Кричат об этом Кронштадте... Поверили!.. и на все сделанное... наплевали! — на кровь... на жертвы... на слезы... на все плюнули в лицо!.. Какая низость, В. В.!

Нет человека, более привязанного к армии и больнее чувствующего несправедливость к ней, чем Н.Н. Его невозможно успокоить в его волнении... Он кричит своим нервным голосом, изысканным и резким, и глаза горят, в запавших орбитах, как бывает у тяжело больных и фанатиков.

* * *

Стук в дверь.

— Те же, и Николай Николаевич Второй, — возвещает Валерий.

Н. Н. Ч. входит. Приветствия...

— В. В. Можно ли так? Это же опасность для жизни, ваша лестница!.. Вы погубите всю редакцию «Великой России»... и «Зарниц»... Кстати, я отложил вашу статью... Это все совершенно правильно, что вы говорите, что «три жида» не управляют миром, как думают правые, но что, если союзники будут себя вести так, как они себя ведут, то придется выдумать этих «трех жидов» для управления вселенной, но ведь это — как раз те темы, которых нельзя касаться: ни евреев, ни союзников! Нас и так еле не закрыли... Ведь вы знаете, какая «свобода печати» царит на Ближнем Востоке под просвещенным управлением «великих демократий Запада»... Прихлопнут, можно сказать, как муху... вы бы что-нибудь лучше о Милюкове написали...

— Хорошо, я напишу... «Открытое письмо»...

— Ну вот, прекрасно...

Вырастает сакраментальная фигура Женьки:

— Разрешите предложить вам?..

— Нет, нет — ни в коем случае... наоборот, я думаю, что нам надо...

— «Очистить помещение»? правильно! — сказал Валерий. — Преступное скопище, — выходите! Вы бы, ваше превосходительство, —господин поручик, встали бы все-таки... Чтобы честно было, согласно закону...

Они ушли...

«Великая Россия» in corpore ушла по скрипучей лестнице — я продолжал валяться...

«Пока не требует поэта»...

* * *

Господи, неужели все было даром?..

Я загубил двоих, Н. Н. — троих сыновей...

И все мы так... и валяемся по чердакам с окровавленным сердцем...

Ужели все было даром, и Россию так не вырвать у Смерти?..

* * *

Ведь мы знали. Мы потому и боролись, что знали... Мы знали: Ее ведут на заклание... На заклание ужасному Богу, который страшней Молоха...

Мы знали, что он убьет ее, потому что Социализм не может не убить, — ибо он — Смерть. Красная Смерть XX века, ужасная психическая болезнь, мировое поветрие, посланное, должно быть, за грехи наши...

Мы знали, что он задушит Ее... Задушит голодом. Мы спешили на помощь, мы рвались в эту Москву, мы устлали путь своими телами, ибо знали, что время не ждет, что двенадцать часов бьет...

Мы не смогли... Ах, мы были слишком грешны, должно быть, чтобы выполнить слишком святую задачу...

* * *

Или, быть может, те люди, которых мы хотели спасти, они — слишком грешны.

«Не пожелай жены ближнего твоего, не пожелай дома искреннего твое-го, ни осла его, ни раба его, ни скота его, ни всего елико суть ближнего твоего»...

Тех, кто помнил десятую заповедь, тех мировое поветрие, тех — Смерть, тех — Социализм, — не мог коснуться...

Красная Смерть хватает только тех, кто пожелал «всего елико суть ближнего твоего»...

* * *

Так было...

Когда мы, белые, хотели вырвать их из когтей смерти, невидимые Ангелы преградили нам дорогу:

— Не прикасайтесь... Да сбудется на них реченое от Господа... «Вкусивый от древа познания Добра и Зла, смертью умрет!»...

Они вкусили от Древа познания Добра и Зла... Отринув Божий Заповеди, они сами определили, что есть Добро и Зло... Они отвергли Законы Божеские... и установили свои — скотоложные законы... законы, рожденные в хлеву, где дикие вепри совокупились с блеющими баранами... где дьявол торжествующий оплодотворил нечистых коз... где Ленин, кровавый бык, порвал Милостью Божьею осененные виссон и порфиру... Он стал им Аспидом, всемогущим... творцом видимого и невидимого... Он начертал им новые законы Добра и Зла... И они согласились... покорились... поклонились.

Почему?

Потому что в скотских душах их не привилась грозная и непревзойдимая заповедь Божия...

— Не пожелай ничего, елико суть ближнего твоего.

Они «пожелали»... И смертью умрут...

Они покорились диким вепрям, выхрюкавшим им «равенство», — антидекретное и богоборное...

И смертью умрут...

И мы бессильны вымолить у Бога им прощение... ибо сами слишком грешны, и не доходит молитва наша...

* * *

Россия отдана гневу Бога, испепелена будет, как Содом и Гоморра, ибо не нашел Господь двух праведников... не нашел их среди тех, оставшихся в ужасе, не нашел и среди нас, переведенных через Черное море и ввергнутых в Неведомое...

Но послужит ли этот страшный пример — другим?.. Всем народам Запада, столпившимся на берегах Босфора?..

Спешите, франко-американо-германо-бритты!.. Спешите, созидатели мира!.. Спешите, смерть около вас!

Вот она пишет над Россией, над необъятной Россией, буквами, чей рост превосходит пространство ваших стран, пишет потоками крови, грязи и слез, на которые не хватило бы вод Волги, Днепра и Енисея, пишет страшные слова, беспощадные слова, самые грозные от сотворения мира:

— Мене, такел, фарес... Народы, чтите десятую заповедь Божию... Мене, такел, фарес!..

* * *

Стук в дверь.

— Вовка, ради Бога, узнай, кто это?

Там, оказывается, сошлось несколько...

Один генерал, один поручик, который требует «полной конспирации», и один просто поручик и два полковника, один «спешно на минутку», другой надолго — но, так сказать, — свой...

Вовка распорядился так: генерала попросил на крышу...

— Но ведь там, наверное, развешано сушиться белье нашей гитаны?!.

— Развешано, но... это ничего... зато я сказал, что вы сейчас встанете, что вы немножко были больны... А пока примите полковника, «спешно, на минутку», а потом одевайтесь, а пока будете одеваться, — примите «конспиративного поручика», а того поручика и своего полковника я пока займу чем-нибудь...

* * *

«Полковник на минутку» привез письма из Галлиполи и, кроме всяких приветов, журнал: «Развей горе в Голом Поле»... Он издается в единственном экземпляре, потому что все рисунки от руки, но мне сделали второй, во внимание к тому, что я им дал статью тогда, когда был у них, статью «Белые Мысли»... Право, это трогательно... В книжке написаны всякие хорошие слова...

— Вы нас нашли, В. В. Вы первый к нам приехали в лагерь...

В этом никакой моей заслуги... Я искал сына... Расспрашиваю... Полковник рассказывает.

Положительно, мне нравится настроение галлиполийцев. У них твердо. И, видимо, растет фигура Кутепова. Когда я был — ругались. Сейчас нет... Строг до невозможности, но дело делает...

— Вы бы не узнали... Подтянул нас... до неузнаваемости!.. Но главное, что приятно... Чувствуется, что мы вновь армия... Вот — чувствуется!.. И французы чувствуют... Чернокожие — «сережки»?.. Мы с ними в дружбе... Но какие же это войска... Кормят? Плохо, конечно, но живем... Знаете, у нас настроение куда лучше, чем здесь у вас в Константинополе... Здесь все ноют больше... У нас — ничего... Вот с одеждой неважно... Но мы стараемся. И вообще стараемся... Учимся... Церковь строим... Поем... играем... живем. Мы, знаете, одна семья... И потом, мы верим Главкому... Мы спокойны... Он как-нибудь выкрутится...

— А как насчет «Бразилии»?

— А вот я вам расскажу... Явились французы и стали предлагать: «Армии, мол, уже нет; генерал Врангель уже не командующий, хотите ехать — кто хочет в Совдепию, а кто хочет в Бразилию». Но знаете, что из этого вышло? Наши пошушукались, пошушукались по палаткам и вдруг по всему лагерю кричат «ура». Французы спрашивают: «Это что? Согласились? Пришли к решению?», а мы уже знаем, в чем дело, — отвечаем: «Да, они пришли к решению...» Французы: «Куда же, в Совдепию, в Бразилию?»... Мы: «Нет, ни в Совдепию, ни в Бразилию....» Французы: «Как? Отчего же они кричат «ура»?»... Мы: «Они кричат «ура» генералу Врангелю»... И тут знаете, как нарочно, по всему лагерю — бурей кричат!.. Французы: «Что же это значит?» Мы: «Это значит, что у армии не может быть другого решения, как приказ ее главнокомандующего. Это они хотят вам деликатным образом напомнить...»

* * *

Пока я одевался, конспиративный поручик шептал мне что-то о «масонах»...

Это болезнь века...

Собственно есть две болезни века: первая — писать мемуары, ей я подвержен; вторая — «мистическая конспирация»... Я стараюсь не быть demande и быть на высоте и в этом отношении, но мне никогда, к сожалению, не удалось поймать хоть кончик хвоста масона. Чуть ли не все поголовно убеждены, что масоны всесильны и управляют вселенной. Принято выражение — «три жида управляют миром». Мне их называли. Один — покойник Якоб Шиф, американский миллиардер, другой — секретарь Вильсона, президента С. А. Штатов, а третий не помню кто, но не Троцкий. Но как они управляют, через кого, —не рассказали... Вообще «подробностями» мало интересуются... Убеждены вообще, что это так, что масоны существуют, что они грозная сила, что их надо разоблачать (это те, кто посмелее) или обреченно покоряться. Это слабые... Мало есть людей, которые этому не подвержены...

Странно, что людям не приходят в голову самые простые аналогии...

Тиф, холера, чума существуют? Существуют. Что это, масонские изделия? Нет — это эпидемии... Люди гибнут от них? Гибнут. Заражаются и гибнут... Почему же не может существовать эпидемия психическая? Массовые психические болезни, выраженные в обостренной повышенности некоторых «социальных чувств» (зависть, ненависть к более состоятельным ближним, озлобление против государственной или общественной власти), поражают людей так же, как тиф, холера и чума. Только они гораздо опаснее, хотя и носят названия недостаточно определенные: «социализм», «революционные настроения», «анархизм» и т.п. Заболевшие такой болезнью люди, в свою очередь, заражают других, и этим путем целые народы заражаются и гибнут. Причем тут масоны?

Чувства и бациллы по существу не представляют никакого различия.

Есть микроорганизмы благодетельные и есть убивающие бациллы. Точно так же есть чувства благие и есть мысли смертельные... Про первых говорят, что они об Бога, про вторых, что они внушены Диаволом...

Но причем же тут масоны? Разрушительные силы и чувства точно так же, как разрушительные бациллы, имеют сами в себе страшную силу распространения или заразительности. Они не нуждаются ни в каких тайных руководителях и организациях...

Зачем какие-то масоны, если «заболевший социализмом» идет на митинг и совершенно явно и открыто бросает в толпу семена ненависти и злобы... Разве русская революция сделана тайной силой? Она сделана совершенно открытым путем, лозунгом: «Иди грабить». Люди поддались на этот соблазн, заболели «болезнью грабежа», называемой нынче социализмом, как заболевали уже сотни раз в течение тысячелетней истории человечества. Только «болезнь грабежа» называлась раньше иначе, не социализмом. Но и заболевания тифом, холерой и чумой, которые были всегда, тоже иначе раньше назывались...

Так было и будет... Всегда были болезни и всегда будут. И всегда будут с ними бороться и всегда будут, в конце концов, излечиваться. Европейские народы долго болели чумой, но сейчас ею болеют только дикари...

То же будет и с социализмом...

Есть и сейчас, конечно, натуры, иммунентные к социализму, которые не заболевают... Это — мы. Наша обязанность — лечить заболевших, а если это не в наших силах — выжидать окончания эпидемии. Так мы и делаем. Проборовшись три года, мы больше не можем и вот залегли здесь, на чердаках Константинополя...

Ожидаем окончания эпидемии. Ожидаем, пока вымрет все, чему назначено умереть. Но причем тут масоны?

Я не говорю, что их нет. Может быть, они есть...

Наклонность к каким-нибудь тайным махинациям может существовать, как существует жар во время тифа. Но причина болезни не жар, а тифозный червячок...

Так и «масоны» — не причина революции, а явление, их сопровождающее...

* * *

В Константинополе дома, хотя они такие же с виду, как и всюду в Европе, но, кроме удивительных лестниц, имеют еще, как дань Востоку, площадки на крышах... Здесь я нашел своего генерала. Опершись о перила, он любовался Царьградом, стоя между двумя рубашками гитаны... В просвете ее панталон красовались очертания Русского посольства, вызывавшие воспоминания о петроградском ренессансе...

— Ваше превосходительство, простите ради Бога...

— Бросьте... Я уезжаю... Зашел к вам проститься... Жена приказала вам кланяться... Еду искать счастья по свету...

Завязывается разговор, как бывает при прощальных визитах. Ветер сильно колышет белые юбки... Между их трепетаньем далеко видно огромный город. Но эти гридеперлевые чулки слетят... Разговор продолжается...

На одной из бесчисленных крыш я вижу вдруг две фигуры, которые смутно угадываю... Они, вероятно, тоже силятся меня рассмотреть...

Ах, я знаю, кто это... Это «монархисты»...

Несколько дней тому назад по соседству пытались объединиться... предлагали мне стать во главе. Я согласился, предупредив, что ничего не выйдет. Я ведь прекрасно знаю, что некоторые не могут мне забыть, что ездил в Псков. А я не могу им простить, что они попрятались во все дыры, когда все рушилось, а теперь могут упрекать меня за то, что я осмелился поехать к Царю и принять неизбежный акт отречения со всем уважением к Венценосцу, вместо того, чтобы вместе с ними забиться под диваны Таврического или иных дворцов и оттуда смотреть, как Чхеидзе и Нахамкес будут «читать мораль» последнему русскому Государю... И благодаря этому долго еще даже те, кто могли бы понять друг друга, вот будут так, как сейчас: на одной высоте, но на разных крышах...

— Какой же ваш прогноз? — спрашивает генерал.

— Половина русского населения вымрет, а остальная восстановит все... «с гаком»...

— Когда же это будет?..

— Существенное улучшение начнется с 1929 года, — ответил я не задумываясь...

— Как? Восемь лет?

— Это будет начало — мы увидим, как стрелка повернется вверх... Расцвета мы не увидим... Расцвет через пятьдесят лет...

— О Боже мой!... Прощайте... Я ухожу... Это же ужас!..

Он ушел... Чулки гитаны сдуло... Зачем я каркаю, как старый ворон на этой крыше?!.

И вспомнилось мне, как один батюшка, нарисовав потрясающими словами муки грешников в аду, заметил, что вся церковь пала на колени и плачет. И стало ему вдруг жалко своих бедных Грицков и Оксан... Осенил он их крестом и сказал:

— От цо, братие... Не журится... Бог добрый, там, на Неби... Може це все ще и брехня?..

Просветлело... Солнце горит закатом... Бог добрый, там, на небе... О, пусть вместо неизбежного ужаса это было бы... «брехней»...

* * *

«Просто поручик» просто не ел уже два дня... И удивительное дело. Казалось бы, уже сами «на грани»... Нет, поискали, пошарили кругом — наскребли пол-лиры...

Как он обрадовался... Даже панталоны гитаны смеялись, колотясь под ветром...-

* * *

Когда я вернулся в свою мансарду, из соседней комнаты спросили:

— Что за шум в соседней комнате?

На что я ответил:

— Мне стукнуло триста лет и три года...

Засмеялись....

— В огороде — бузина... а за шкафом?

— «Крук»!..

— Это что значит?

— Это значит — ворон...

Но другой голос прибавил:

— Идите лучше к нам, дядя Вася...

* * *

Там уже были все. Полковники, капитаны, поручики, галлиполийцы и не галлиполийцы, таинственные конспираторы и просто наивные беженцы, молодые rigolo — пессимисты и старые мрачные оптимисты — как они все вмещались в этой комнатушке!

Зина в стотысячный раз раскладывала пасьянс, причем никто не знал, о чем она, собственно, думает, хотя и можно было предполагать, о чем...

П. Т. разбавлял спирт водой... Женька откупоривал сардинки, Mardi (женщина, которая была вторником: см. «человек, который был четвергом») возилась с примусом, который не горел, почему она заводила стакатто смеха спускающимися зубчиками по всей хроматической гамме сверху вниз... Мандолина неуверенно старалась выявить «куявяк», а гитара аккомпанировала ей брехливо, но с апломбом...

Вечерний сеанс начался...

Пели, пили, декламировали, рассказывали, спорили, опять пили и опять пели...

Старшее поколение все заводило какие-нибудь ископаемые «Не искушай», «Ночи безумные», «Очи черные»... Младшие стремились к Вертинскому...

* * *

«В бедный маленький город,

Где вы жили ребенком»...

Или:

«Я помню эту ночь... Вы плакали, малютка»...

* * *

И здесь плакали — «под гитару»... Украдкой, конечно, чтобы никто не видел...

Ведь «попугай Флобер» твердит свое:

Jamais, jamais, jamais,17 

«В бокал вина скатился вдруг алмаз»...

Jamais, jamais, jamais…

Ах, знаем — все знаем!.. «Давным, давным давно» — все знаем:

Jamais, jamais, jamais…

«И плачем по-французски»...

* * *

По-французски, и по-английски, и по-немецки, и по-польски, и по-сербски, и по-бразильски, и на всех языках...

* * *

— Ну, Mardi, довольно... не надо...

— Ах, нет, нет... Спойте еще... спойте... про «вранжелистов»...

— Ну, ладно... Только это торжественно... Господа офицеры!.. На молитву... Шапки долой!..

* * *

Хор. (На мотив «Вечер был, сверкали звезды».)

«Бог и в поле пташку кормит,

И поит росой цветок,

Бесприютных «вранжелистов»

Также не оставит Бог...»

* * *

— На-кройсь!!!

— Так...

— Ну, зачем же вы...

— Эх, стоит плакать?!

* * *

— Довольно, господа...

— Господа!.. Четыре часа!

— Прощайте... До свидания... До свидания!..

— Тише, господа... И так уже все жильцы бранятся во всех этажах...

— И как это только гитана терпит!..

— Не сломайте только лестницы...

— Боже... как она трещит!..

* * *

Мансардный день окончен. Занавес падает...

 

Глава третья. Из дневника моей соседки

«Мальчуги»

Я просто одурела от радости, хватала их за головы, целовала, хохотала... Тогда Вольде говорил преувеличенным басом:

— Ну, перестань же, перестань!.. Не срамись, пожалуйста!..

А Люська, старший, «хихикал», т.е. как-то особенно смеялся — нежно и тихонько...

* * *

Они мне свалились, как снег на голову... Внезапно.

Кто-то постучал в дверь, я открыла и увидела их — двух братьев, о которых я ничего не знала и боялась надеяться, что они живы... Олега-Люську и Вольде...

* * *

После затихнувшей бури восторга, они рассказали о своих мытарствах — отступление от Перекопа, эвакуации... Оба чудом вышли, чудом попали на пароход... чуть ли не на последний... До сего времени — в Галлиполи... Получили отпуск и приехали повидаться...

— Значит, вы знали, где я? Читали мое объявление в газете?

— Как же... читали...

— Отчего же сразу не приехали?

Они переглянулись.

— Чудачка, — сказал Вольде. — Как это мы могли приехать без отпуска?

— Какого отпуска? Разве эти формальности соблюдаются у вас?

Они еще раз переглянулись и расхохотались.

— Ну, вот... А ты думаешь, у нас там табор цыганский, что ли?.. У нас, брат ты мой, — строго... Дисциплина!..

— Ну, расскажите же скорее, как у вас там... Здесь, в Константинополе, про Галлиполи такие слухи ходят, что волоса дыбом подымаются... Голод... болезни... все разбегаются... Правда ли это?

— Возмутительные разговорчики..., — пробасил Вольде. — Тыл несчастный!

Олег, тот ничего даже не сказал, презрительно скривился.

— Ну, расскажите же...

— Как это рассказать?! Право, уж и не знаю...

— Ну, как! Да вот — во-первых: отдают честь? Носят погоны?

Они в ответ начали хохотать... И так заразительно, неподдельно-весело, что невольно и я присоединилась к ним... Давно уж не слыхала такого смеха... Здесь все больше ноют или истерически подвывают...

— «Малахиты»!.. «тыловые мародеры»!.. за нашими спинами прячутся и скулят... «Довольно нашей кровушки»... Да ты посмотри... как мы одеты? Что мы — оборваны? Звезды у нас на шапках? Или ваши «штрютские панамы»?..

Действительно... Надо только на них посмотреть, чтобы хоть отчасти понять... Какие-то светленькие гимнастерки, чистенькие, глаженые... Пуговицы аккуратно пришиты... У Вольде погон с «вольноопределяющимся шнурком», у Люськи — у того сохранился серебряный «старорежимный» погон корнета... Пояса кожаные. Совсем приличные брюки — тоже сапоги...

— Ну, а как живете?.. Насчет «вообще»?

— Весьма и весьма... Приезжай — увидишь... Не так, как здесь... Отнюдь!.. У нас, «выражаясь», — кусочек России... Наш кусок!.. Наша речь, ну, там — обычаи... «наша власть»... Поняла?

— Ну, власть!?

— Вообрази... Разве это не власть? Всеобщее уважение!.. И турки, и греки, и «сережки»...

— Что за «сережки»...

— «Сережки» — черномазые... сенегальцы... Ну, что — «сережки»! «Хранцюзы» с нами считаются... И очень даже!.. Вот грозятся насчет пайка... а не отымут... А почему? Потому что «чувствуют»... сообразила?

— А Кутепов — какой? Хороший?

— Кутепов — это Кутепов... Вот!.. он грозно сжал свой кулак и потряс перед- носом... Он такой... Но, «извиняйте пожалуйста», он не самодур... справедливый... «На коротком поводу»... нас... понимаешь? То-то и оно... Иначе нельзя... Вот «губа» у нас... Ваши «паникеры» раскудахтались: «губа, губа»... У страха глаза велики... А вот я, к примеру, ни разу еще не нюхал губы... Так-то, брат ты мой!..

— Ну, а насчет быта...

— Пристала с бытом!.. Какой тебе «быт»? Я тебе не писатель... в «Осваге»18  не служил... Быт? Ну что там? Ну, учение военное и вообще... школы там разные... всякие курсы языков... автомобильные курсы... газеты... «устная газета» — слышала?? То-то же... И театры есть... хоры-то какие... Расчувствуешься!.. И церкви... Как-то живем...

— А личная жизнь?

— Опять ученые слова!.. Ну, вот тебе — личная: флирт?.. Вовсю!.. Свадеб масса... Вот И. женился... Ты его, кажется, знаешь?

— Ну, дорогие мои,— только вы подождите жениться!

— Мы? А зачем нам?.. Мы дачу себе строим...

— Что?..

— Да... это тебе не фунт изюму... понимаешь — готово почти... Помещение — вот как эта комната... Стенки каменные, крыша железная... Окно... Обстановку соорудили... Приезжай — будешь жить... как «помещица», так сказать...

— Это называется «домовладелица»...

— Все равно!.. Где нам!.. Мы не гордые... слов ученых не изучали... Вот дом строим — с автомобилями возимся... Машину на «ять» изучили...

— А кормят как?

— Кормят? Гм... Хлеба маловато... Ерунда!.. Как-то живы... Есть такое... ты знаешь, конечно... в Евангелии... «Не единым хлебом»... Вот и мы так... Понятно?

— Ну, еще рассказывайте!..

— Ну что еще... купаемся... рубашки себе моем... О России думаем... когда в нее вернемся... Это у нас вообще... все думают... От рядового до генерала... потому- и крепко друг за дружку держимся... Чтоб скопом нагрянуть... Оно и понятно...

* * *

Им дали чаю с булочками, за которые они принялись с увлечением... Бедные «мальчуги» — давно таких булочек в глаза не видали...

А после чая с прибавившейся энергией они рассказывают, перебивая друг друга...

— Вообрази!.. Идут наши юнкера... «шаг печатают».... Ась-Два!.. Ась-Два! На посту — «сережка»... наши на него наступают... Он с винтовкой — наши безоружные... Делают «зверские лица»... печатают... безмолвно... «Сережка» не выдерживает... Бросает винтовку и ка-ак побежит! Наши орут вдогонку: «Сережка!.. Не бойся»!.. Он останавливается, скалит зубы: «Харош, рус, харош»!… И все довольны...

Господи! Какие они бодрые, веселые, эти два мальчика, ничего в своей жизни не видевшие, кроме походов, боев и лишений!.. Откуда у них это здоровье — физическое и духовное?! Вот сидят себе на диване, болтают всякий вздор, хохочут — будто ничего не было... То есть не было того, что почти всех нас сломило и пригнуло к земле...

Но, Боже мой! Что я вижу?! У Олега на руках...

— Люська! Что это значит? Маникюр?

Он «скромно» опускает глаза на ногти...

— Да... кажется, удается... Это ты знаешь... для бодрости... Надо следить за собой... чтобы не опуститься...

— Позвольте? А что ты, собственно, делаешь?! …Ваши занятия?

— Да, вот... Мы в Авто-роте... Собственно, мы — шоферы... Везем провизию из города в лагерь... больных...

— Отчего же... Как при этом можно делать маникюр?

— Отчего же? Можно!.. Что мы — шоферы?.. Мы офицеры! Ну, роем себе землянки... варим обед... жжем уголь... приходится!.. ничего не поделаешь!.. Но ни в землекопов, ни в кухарей, ни в угольщиков мы не обращаемся... Не хотим!.. вот тебе и весь сказ... «Наше знамя высоко!»... Потому и не пачкаемся. «Белые» не могут сделаться «грязными»... Кто это сказал? Понятно?..

Полковник

Сегодня на Пера я встретила полковника П... Высокий, плечистый, румяный, в своей длинной артиллерийской шинели — он выделялся в серой, мизерной толпе...

— Здравствуйте! Какими судьбами?

Он подошел ко мне... звякнули шпоры... Я увидела чем-то озабоченное, недовольное лицо.

— Да вот... Попал в ваш Константинополь... Толчея какая!..

— Не нравится?

— Сумасшедший дом!.. Тяжело — с непривычки... Совсем отвык от города... В России не видел почти городов... на фронте все.... А этот еще какой-то особенно противный... Кабак!..

— А зачем же вы приехали?.. Развлечься?

— Бог с вами!.. Какое тут развлечение!.. Головная боль второй день... От орудий такого не сделается... Я по делу... Визу получил в Сербию — к отцу....

— Это большая редкость... Поздравляю!.. Повезло вам... Рады?

Особенной радости на его лице не было видно...

— Да, да — рад... Давно не видел старика... но ехать колеблюсь...

— Почему?

— Да вот... Слышали? Тут говорят — французы объявили, что прекращают паек... Будут расформировывать армию... Кто в Совдепию, кто в Бразилию...

— Что ж, — вздохнула я... — Что ж нам делать? Ничем мы помешать этому не можем... Слава Богу, что у вас виза в Сербию... к отцу поедете...

— Извините, пожалуйста! — вскипел он. — Если это правда — то не к отцу я поеду, — а туда, к себе — в Галлиполи!.. Мой долг быть там!.. При своей части... А там — посмотрим!..

— Ну, чего там смотреть?! Захотят, так и расформируют...

— Это мы посмотрим!.. Посмотрим!.. Во всяком случае, я буду на своем месте... со всеми... Если вышлют в Совдепию — тоже поеду... Но мы посмотрим, как это они сделают!..

Он страшно разволновался... На нас стали обращать внимание прохожие. Он с ненавистью взглянул на двух проходивших французских офицеров...

—У... «союзнички»!.. Подождите, — бормотал сквозь зубы, — сочтемся... но... простите Мария Дмитриевна... Я спешу... Побегу знать... В посольство — что ли... Всего хорошего!..

Его голова долго возвышалась над густым слоем «перинского» многолюдья... И затылок его был озабоченно упорный...

Коля

Почему-то сегодня все куда-то разбрелись. Н. пошла к знакомым, Т. П. — на заседание, остальные куда — неизвестно, но, словом, я осталась одна с Колей... Мы сидели у круглого стола, я — на стуле, он в уголке на диване, тихонько наигрывая что-то на мандолине...

Было тихо и уютно... Мягкий свет из-под серо-зеленого абажура скрадывал беспорядок и неуютность нашей комнаты — примус мирно шипел, нагревая чайник, а за стеной тикали часы... Я раскладывала пасьянс и думала упорно все о том же, о чем каждый из нас, наверное, думает, когда имеет возможность покойно посидеть на месте... И так углубилась в свои размышления, что не слышала Колиного окрика...

— Да. Мария Дмитриевна!!. — загремело под самым ухом...

— Что? Чего так кричите?

— Да как же не кричать? Вы не слышите... Я позвал вас раз, позвал другой... вы все упорно смотрите на эту шестерку пик и не отвечаете...Что значит шестерка пик?

— Шестерка пик? Дальняя дорога... очень далекая... Вроде как бы в Россию...

— А!… И вы об этом думаете?!

— Кто же об этом не думает?

Он презрительно дернул головой.

— Вы думаете, все так уж и стремятся в Россию?

— Стремятся не стремятся — но думают о России все...

— Это разница... Думают, конечно, все... А поехать туда? Не каждый... во всяком случае, не все хотят...

— А вы, Коля, хотите разве?

— Я?.. Ах!..

У него стало радостно-детское лицо...

— Я — только и мечтаю...

— Господи! Бог с вами! Зачем? Разве можно! Вы — корниловец, первопоходник, потерявший ногу в походе, — поедете к большевикам? Опомнитесь!..

Он откинулся на спинку дивана и, держа мандолину в руках, — задумался. Потом улыбнулся...

— Ах, Мария Дмитриевна... как бы вам это сказать?.. Чтобы вы поняли... Ну, все равно — расскажу!..

— Вот видите — я — корниловец-инвалид — собственно, не человек, а полчеловека... ибо у меня полтуловища нет — раз нет ноги!.. Но вот эта оставшаяся половинка меня не может, не хочет жить так... как все живут... прозябать... «ждать у моря погоды».... Я не могу!.. Я не знаю, почему это так, а не иначе...

Я был в Корниловском походе и во всех остальных... всегда на фронте... потому что не мог сидеть дома, в тылу, сложа руки... Никто ведь меня не гнал!.. Когда лишился ноги, кажется, мог бы оставить армию?.. А вот... не мог... До последнего боя...

А теперь? Борьба кончилась... Мы — в отпуску... В Галлиполи... на отдыхе... Все мы имеем право отдохнуть, конечно, после трехлетней войны...

Но... помилуйте!.. не могу!.. тянет! Тянет опять схватиться, сцепиться с ними!.. красными... не пройдет к ним ненависть... Никогда!.. Не так — так иначе... Не винтовкой, пулеметом — шпионажем... разведкой... Не могу! Не могу сидеть сложа руки, пока они там!.. командуют в России!.. Мне труднее будет отдыхать, чем рыскать на одной ноге по Совдепии

* * *

Он замолчал и стал тихо перебирать струны мандолины... Смотрел куда-то — напротив себя, — но не в стенку, а куда-то мимо стены... И бесхитростные голубые глаза, детские и простые, — приняли какое-то странное выражение...

— Ах, Мария Дмитриевна! — внезапно сказал он. — Если бы вы знали, как я люблю армию!.. Армию, ее заветы, уклад, быт... Я не знал никогда — что мне ближе и дороже: семья моя родная — мать и сестры — или армия?! …Я говорю серьезно!.. Не думайте, что это я так — пыль в глаза вам пускаю... «с тем, чтобы для вас», как говорят в Одессе...

Он приготовился обидеться заранее и заглядывал в лицо, ища в нем недоверчивого выражения...

— Что вы, Коля... оставьте!..

Он продолжал.

— Да, вы это сами должны понимать... вы тоже «военная»... понимаете, — когда я пошел, я же мальчиком был... гимназистом. И пороховой дым для меня — как для вас ваши любимые духи... как они — «Chippre» называются?… Что ли?

Вот этот пороховой шипр насквозь мою душу продушил… С тех пор у меня ничего, кроме армии, не было... Ни жизни своей, личной, ни дома, ни привязанности... Мой полк, Корниловский, — мой дом... товарищи — семья и привязанности... И я жил все эти годы своей полковой семьей...

Вот, говорят в Галлиполи тяжело... Оттуда бегут... Там плохо кормят... Но поверьте, если бы меня поселили бы здесь, в Константинополе, кормили бы даже каждый день вкусным обедом, — все-таки через неделю я бы убежал... туда... в тот галлипольский лагерь... где, говорят, плохо кормят и все плохо... Им плохо — а мне хорошо!.. И мне уже скучно и противно здесь, в вашем Константинополе... Стремлюсь уже обратно...

* * *

Он тихонько стал наигрывать какую-то военную песенку... Потом задумался...

— Вот... — тихо сказал он — ...эта песенка. Сколько с ней связано. Сколько под ее звуки дорогих картин выплывает... оттуда... из нашего славного прошлого...

А ведь оно славное, Мария Дмитриевна! Правда же? Ну ладно, нас победили, нас загнали на этот полуостров, и французы, издеваясь, швыряют нам милостыню — паек!! Они думают нас унизить? Нас?.. Господи! Что может унизить тех, кто все потерял!.. Ладно!.. пусть унижают!..

Но нашего прошлого — никто не унизит! Наших знамен — никто ничем не может запачкать!.. Кто может бросить в нас, корниловцев, камнем или грязью? Кто, знающий нашу историю? Мы стали на защиту нашей родной земли… Мы бросили призыв всей России… Мы — первые!.. Корниловцы!..

Мы отчаянно боролись три года. Наши лучшие перебиты... Мы — горсточка, боролись против всей одуревшей русской громады... Конечно, они своей численностью победили... Но они вытеснили нас из России, а не задавили. Все-таки мы не смирились!.. Все-таки мы им не подчинились!.. Мы — ушли...

Нет! У нас нет ни родины, ни семьи — ничего... Но нашего славного прошлого, нашей незапачканной чести — никому не взять от нас!.. Ведь правда же?

И замолчал...

— Ну, Коля, — пока что давайте пить чай... Слышите, кипит вода...

Жорж

Ему двадцать два года... но на вид ему можно дать тридцать и даже сорок... Лицо? Какое бывает у них... после эвакуации...

Говорит он быстро, быстро, бесцветно, как-то беззвучно, причем когда-то выразительное лицо принимает все одно и то же выражение усталости, скорби и недоумения...

И печально смотрят потухшие глаза...

* * *

Он приходит по вечерам, неизвестно откуда и неизвестно куда пойдет...

— Вы откуда?

— С Перской...

— А от нас куда?

— На Перскую...

Так называют они Перу — убежище и приют таких, как он, Жорж, бездомных и голодных...

* * *

Когда-то он был ловким, хорошеньким мальчиком, которому так шла малиновая бескозырка Елизаветградского училища... Его в корпусе все знали...

—А, Жорж?! Будущая звезда кинематографа? Как же, знаем!..

Может быть, от этого все и пошло.

* * *

Мальчик робкий, балованный, он был выброшен в жерло жизни... Выброшен резко, без перехода, — из маминой комнатки в отряд для усмирения кого-то или чей-то охраны...

Странно, почему в это время среди офицерства была так в моде «театральность». Каждый мнил себя артистом или критиком искусства, во всяком случае, так или иначе причастным к сцене... Конферансье были страшно в моде...

Жорж сразу попал в среду, где его робкие мечты о театральной арене осмелели и стали преображаться в реальное.

В перерывах между схватками, усмирениями, восстаниями он где-то выступал на подмостках, играл в одном из бесчисленных театрах-кабаре — снимался с Верочкой Холодной, участвуя в фильме... Незаметно, а может быть и намеренно, усвоил тон первого любовника, конферансье, смешав с жаргоном и манерами кавалериста «славной южной школы»... Он научился нюхать кокаин, подрисовывать брови, подтушевывать глаза и румянить губы... И при этом носил «тонные» галифе и савельевские «малиновые» шпоры, всем своим обликом представляя характернейший до каррикатуры тип офицера добровольческих войн... Карикатурного, жалко-смешного, как песня Вертинского, преложенная на солдатский лад...

«Ва-аши па-альцы пахнут ладаном

И в ресницах спит печаль...

Жамаис, Жамаис... пташечка,

Соловеюшка жалобно поет»...

* * *

В России еще было можно как-то смешать и совместить конферансье с офицером. Но здесь, за границей, —нельзя. Все настоящие офицеры собрались на полуострове Галлиполи... А артисты, «спекулянты» и т.п. — покинули их среду, ибо им нечего было там делать, ибо их там ничего не держало...

И он ушел... Он ведь был кусочек офицера и кусочек артиста кабаре...

* * *

В Константинополе ему пришлось туго... На своем любимом поприще подвизаться не удалось. Чересчур много было их, таких как он, горе-артистов, самоучек, — «самоопределивших» свои таланты... И поиграв где-то недели две, он ушел... Ему отказали под предлогом отсутствия костюма...

Он пошел на Перу...

* * *

Он пробовал заняться спекуляцией...

Я его как-то встретила с большим пакетом под мышкой... Лицо было деловито-озабоченно... Он спешил...

— Жорж, куда?

Он остановился и узнал.

— А вот... дела... Не знаете ли кого-нибудь, кто мог бы купить лигнин?

— Лигнин? Что вы!.. А вы знаете-то сами, что такое лигнин?

— А как же...

Он развернул пакет. Это был действительно лигнин...

— Вот продаю... Купил по случаю партию лигнина... говорили, за бесценок... А оказалось, что и в магазинах столько же стоит... теперь уж не знаю, как быть... лишь бы продать... Вы бы не взяли на себя? Насчет процентов за проданное...

— Оставьте, пожалуйста... Я здесь никого не знаю... А на какие деньги купили?

Он замигал глазами...

— Вот... папины золотые часы продал... Ужасно жалко... Но что же делать? Ничего не могу... Вот обещали взять... тут одно кабарэ открывается... песенки инсценировать... Но костюма штатского нет... просто беда...

— Да вы бы, Жорж, службу поискали... Вы же французский язык знаете...

— Нет... нет!.. — он даже заволновался. — Как же? Я же рожден артистом... Я не хочу служить. Мне бы костюм — меня всюду возьмут... Я же с Верочкой Холодной... Вот тут снимки будут... Я бы мог... мне предлагали... Но вот костюм!.. А служить? Забыть свое призвание? Никогда!..

— Вы, наверное, голодаете?..

— Ничего!.. Не всегда так будет... Вот скоро в Россию вернемся... Или, может быть, в Марсель уеду...

— Почему же в Марсель?

— А так... слышал, что в Марсель приглашают киноартистов... Вот и я поеду...

* * *

Время шло... Он все мечтал о сцене, и лицо его худело, а под глазами ложилась тушь —не от Дорэновского карандаша, а от руки голода... и нужды. Но он по-прежнему надеялся попасть в кинотеатр и не пытался даже искать себе что-нибудь прочное, перебиваясь случайными заработками или продажей последних вещей...

* * *

Он приходил ко мне «на минутку»... Иногда просиживал часы... И от его шинели, старой, истасканной Елизаветградской длиннополой шинели, пахло сыростью Перы и закоулков Галаты...

Он произносит монологи... Говорит сам, ибо нет возможности в его речь вставить хоть одно слово... Да и не нужно! Ему надо высказаться, излить свои горести и, излившись, уйти куда-то в туман и слякоть...

* * *

Он жил прошлым. По-видимому, все настоящее казалось ему диким, гадким сном, кошмаром после хорошей понюшки кокаина... Он не останавливал своего внимания на нем — он только горестно недоумевал, не желая ни вдуматься, ни сосредоточиваться на своем бедственном положении, ни искать выхода из него...

Он жил все там — то в «гетмановском» Киеве, то в веселой Одессе, то в яркой, суетливой, больной Ялте... В своих мечтах он по-прежнему ходил элегантно одетым,- душился Origan Coty, проводил дни в обществе артистов, а ночи — в кабарэ...

И казалось ему, что это заграничное существование — случайность, недоразуме-ние, что опять скоро он попадет домой, и все будет на своих местах... Обед, к ко-торому он вернется (ведь он уехал из Киева, когда был накрыт стол к обеду!)... И так же радостно встретит его мамочка, и Верочка, и даже Маска — его любимая собачка — будет лаять и ласкаться о ногу... И тогда он закажет себе костюм, визит-ку... сделает великолепные ботинки... и пойдет в «Гротеск», где также будет плясать- Юлинька Бекеффи с золотым обручком на ножке... И тогда все будет в порядке!..

* * *

— Где вы живете, Жорж? Расскажите...

— Я?.. — он поднял брови, и на лбу образовались четыре глубоких морщинки... — Разве я вам еще не говорил?..

— Нет... Вы все о Ялте и о Верочке...

— Ах да... Верочка!.. несравненная... Вы знаете, что это за человек! Какое сердце!... Вы знаете — она...

— Нет!... Теперь расскажите о себе... пожалуйста!..

* * *

— Мы живем втроем... Коля, Петр Николаевич и я...

— Кто такие Коля и Петр Николаевич?

— Вы не знаете? Ах да!.. я же не рассказывал!.. Ну!.. это одни люди... Они меня встретили на Пере... Я так изголодался и ослабел, что чуть не падал... Они пригласили меня с собой в ресторан... А потом я у них поселился... Коля? Он замечательный!.. Художник... Но какой! Мы, например, заходим в турецкий ресторан... Коля берет лист бумаги и рисует портрет хозяина... турка... Показывает... Так вообразите!.. Хозяин берет портрет и не требует платы... Вот, собственно, с этого мы и живем...

— Где?

— В Стамбуле... У нас комната... Ужасная!.. Потолок такой низкий, что у меня на волосах всегда мел... задеваю головой... Темная... В стене какая-то дырка... холодно до ужаса... И страшные деньги платим... сорок лир.

— Почему так дорого?.. За эти деньги можно найти приличную...

— Нельзя!.. Нас нигде не берут... Наши хозяева еле терпят...

— Что такое? Отчего?

— Как вам сказать... Мы — ничего... Но вот Коля... Он кокаинист... А когда нанюхается, буянит. Мы уж отбираем... Коля бьет, кричит... все швыряет... тихий ужас!..

Он печально посмотрел куда-то в бок... И сказал...

— Как ужасно жить!.. Боже мой... Боже мой!..

* * *

— Ну а вы... вы — что?

— Я? Я тоже работаю... Коля рисует миниатюры... на слоновой кости... эмалью... Вот хотите посмотреть... При мне есть...

Он вынул из-за пазухи конвертик, развернул папиросную бумагу и подал мне... Это была художественная миниатюра в художественной рамке, изображавшая мальчика в костюме XVIII столетия. Кружево его воротника было сделано изумительно.

— Да ваш Коля настоящий художник!

Жорж просиял.

— Это что — пустяки... А вот он нарисовал миниатюру султана — вот это бы вы посмотрели. Сто лир получил!..

— Неужели? А эта за сколько пойдет?

— Эта? Лир за тридцать... Вот у меня, кстати, расписка... «Две миниатюры — 70 лир»... Это на прошлой неделе я продал... в ювелирный магазин...

— Вы заведуете продажей?

— Да, это моя служба... Я продаю готовые миниатюры... покупаю слоновую кость и краски... если бы вы знали!... Как я навострился... Хоть сейчас открывай ювелирный и антикварный магазин...

И засмеялся... И его лицо стало каким-то старчески-сморщенным, как печеное яблоко...

* * *

Однажды он пришел ко мне сияющий.

— Ах... я пришел рассказать...

Сел на диван, как всегда, не раздеваясь, и начал, по обыкновению, скороговоркой, из середины...

— Теперь, если вы в 2 часа зайдете в кафе «Токатли»... знаете, лучшее кафе на Пера... вы всегда можете увидеть меня...Я там пью «свой утренний кофе»...

И засмеялся от удовольствия... Потом вынул демонстративно из кармана коробочку папирос и закурил...

— Жорж... Что это? «Regie Ottomane...» Откуда у вас?

Он опять рассмеялся.

— Подождите, я вам расскажу по порядку...

* * *

Он долго рассказывал... сбивчиво... перескакивая с одного на другое... Но все-таки я поняла, что ему каким-то образом удалось познакомиться с турком, который занимал какую-то должность «при дворе»... Они стали «кордашами»... Постоянно видятся, разговаривают... встречаются в Токатлиане... пьют кофе... турок, конечно, платит... Но это можно... Они ведь «кордаши»... Он же и снабжает папиросами... Обещает помочь Жоржу... Жорж боится брать денег — что, если «ловушка»? А вот пить кофе — можно... и папиросы брать...

* * *

—Ах, вы знаете, в чем наша беседа состоит? За чашкой кофе?... «Харош урус, харош»!.. А я отвечаю: «Харош турок, харош кардаш...»

И смеется...

* * *

Потом он исчез куда-то, надолго. Месяца два его не было — я чуть совсем о нем не забыла. И вдруг появился...

У него было какое-то новое лицо. Волосы на голове сбриты.

— Где вы пропали? И почему бритый?

Он сел, не дожидаясь приглашения, на диван.

— Простите... я не могу долго стоять... Недавно из больницы...

— Какой больницы? Вы были больны?

Он улыбнулся.

— Да... Угадайте, в какой...

— Для сумасшедших?.. — хотела пошутить я...

— Совершенно правильно, — ответил Жорж.

* * *

— Понимаете, вскоре после того, как я у вас был в последний раз, — я попал в историю... ну, одним словом, пришлось драться на дуэли... из-за женщины.

— Ах, Боже мой!

— Не ахайте... — он грустно улыбнулся... — Я только вступился за честь женщины, мне совершенно чужой... Я люблю Верочку и только ее одну... А это совсем другое...

Но «дуэль не состоялась»... Мой противник упал передо мной на колени, «просил пощады»... Я не стрелял... Но на меня это так подействовало, что я стал плакать, потом смеяться, потом опять плакать, потом не помню — что... Очнулся в больнице... Сбрили волосы и на «черепок» капала водичка... Понимаете?

Это, конечно, не только от дуэли... Дуэль — повод... Я так измотался в последнее время, что сделалась нервная горячка... Febris... как это!… как это!.. по-латыни!.. Вот мне сказали... а я не помню!..

* * *

— Ну, хорошо... А куда вы выписались из больницы? Где вы живете?

— Все там же... у Коли и Петра Николаевича. Только не в Стамбуле, а в Ortakcy, знаете?.. На Босфоре...

— Ну и как?

— Да плохо... Коля совсем закокаинился... Сладу с ним нет... Не сегодня-завтра придется уйти... Но теперь ничего... лето...

* * *

— Слушайте, Жорж... Нельзя же так... Пора придумать себе что-нибудь... Уж полгода, как вы заграницей. Надо найти заработок. Попытайтесь хотя бы!.. Вот у вас был турок... Вы просили у него помощи, чтобы службу помог найти?..

* * *

— Нет, не просил... А зачем? —удивился он. Ведь теперь уже недолго ждать... скоро в Россию... Как-нибудь перебьюсь... Я главное — я уже вам говорил... я— артист... Тело и душа принадлежат сцене... Не хочу и не умею служить... Не знаю, как это надо...

* * *

— А что бы вы сказали насчет Галлиполи?

Он с тоской посмотрел на ручку кресла. Такие благоразумные разговоры не нравились и утомляли его... Он ничего не хочет думать, устраивать... Пусть будет, как будет... Он устал...

Он хочет, чтобы я его слушала, его бесконечные рассказы о Верочке, о Киеве, о «Гротеске»... Он не хочет жить настоящей, противной жизнью, не хочет над ней ломать голову...

— Галлиполи? Я уже вам говорил, что я не поеду туда...

— Почему? Там вы будете сыты, одеты, среди своих...

Он смотрел на меня с укоризной.

— Сколько раз я вам говорил, что я —артист. Я не в лагерь хочу — а на сцену... И буду ждать...

— Но вы ждете сложа руки... Не вскочит же вам ваша сцена сама собой? Ее надо добиться... работать... Или, если не можете работать, то хоть устройте сносно вашу жизнь... довольно голодать... к чему терпеть лишние унижения...

Он что-то рассматривал на ручке дивана... потом поднял голову и весело, как ни в чем не бывало:

— А знаете, лучше я вам расскажу один случай из Ялтинской эпопеи!... Я жил тогда с Верочкой на даче...

* * *

Бедный Жорж!..

«Не для житейского волненья

Не для корысти, не для битв...!»

Глава четвертая. Stop!

Молчание...

Ко мне пришел мой друг — Михайлыч.

— Боже мой, как вы стали похожи на факира!..

Он зарос густой черной бородой, глаза горят на очень худом лице... Туалет соответственный...

— Вы, наверное, ничего не едите?

—Почти что...

—Это плохо…

— Ничуть... никогда так себя не чувствовал... И не пью...

— Это хорошо... Но что с вами приключилось? Вы не стали ли йогом, случайно?..

— Еще нет, к сожалению...

— Но на пути к тому?..

— Может быть... во всяком случае, я хотел бы, чтобы вы познакомились кое с чем...

Положительно, в нем была какая-то таинственная перемена... И вдруг...

Вдруг он стал делать какие-то странные телодвижения... Он водил одной рукой по темени, а другой по груди... На лице его было сильное напряжение...

— Михайлыч, что с вами?

— Это очень трудно — попробуйте...

— Зачем?

— Ну, попробуйте...

Я попробовал

— Действительно трудно... Так же трудно, как писать на столе букву «Д» правой рукой, а под столом водить по полу круги левой ногой....

— Вот именно... Вы угадали...

— То есть?

— То есть это того же типа упражнение, а вот другое...

Он стал приседать, одновременно проделывая что-то руками и головой...

— Михайлыч, ради Бога!..

— Да, это очень трудно... доходит до одиннадцати...

— Чего одиннадцати?

— Одиннадцати телодвижений одновременно, причем каждое противоречит непременно всем остальным...

— Как эта система называется?..

— «Гармоническое развитие человека»...

— Как же «гармоническое», когда «все противоречит»?..

— В гармоническом человеке все качества должны быть одинаково развиты... В современном человеке слабее всего развита воля... Большинство наших движений, в том числе гимнастика и танцы, — автоматичны... Противоречивые движения требуют большого напряжения воли... Это одно из упражнений для развития воли... Воля больше всего нужна нам, русским... русские — безвольны...

— Это правда... за исключением большевиков...

— Чтобы с ними бороться, надо волю... И поэтому я хотел бы...

— Чтобы я приседал и водил по темени?..

— Не ставьте вопрос так... Приходите и посмотрите...

— Куда?

— К нам... я вас проведу...

* * *

Зала...

В том конце несколько фигур раскачиваются в такт, напевая музыкальную фразу... Фраза не то что печальная... Она странная и немного жуткая... Какая-то обреченная...

В этом конце...

Михайлыч подводит нас к какому-то человеку. Это их «учитель». Он сидит в плетеном диване...

Зайдите в шикарный табачный магазин, где-нибудь в Киеве или в Одессе... так сидят красивые караимы средних лет... Они подадут вам великолепную сигару рукой, усыпанной бриллиантами... Лица у них чуть бронзовые, «черная шкурка, усы, как у турка», но глаза!.. Глаза горят гораздо ярче, чем диаманты на их перстнях.-

Такой человек сидел на плетеном диване... Но он не был ни евреем, ни караимом, он был еще какой-то расы... быть может, индус, скорее, грек... Впрочем, одет, как обыкновенно, по-европейски. Но без изящества...

Во всяком случае, я сразу почувствовал, что передо мной сильный человек... В восточном вкусе, но сильный...

Михалыч подвел меня, как подводят новообращенного к идолу... Меня это рассердило, внутренне... Человек с горящими глазами, по-видимому, собрался поздороваться со мной, не вставая... Но, вероятно, почувствовал, что это невежливо, привстал, протянул руку и пригласил нас сесть...

Мы сели. Тогда я увидел, что мы не одни — гости... было еще несколько лиц... Один знакомый генерал, один известный статистик и еще кто-то... Все русские... Кроме того, «за роялем» я увидел знакомое лицо... Мы встречались когда-то в Петрограде...

— Михалыч, сколько «ему» лет?..

— Неизвестно... На вид 35, но говорят, что он гораздо старше...

— Может быть — двести?.. А какой он национальности?

— Тоже неизвестно... Он говорит на всех языках...

— И по-русски?

— И по-русски...

— А кто же учится, кроме русских?..

— Да почти никого... все русские...

— Странно... Это что же — бесплатно?

— Нет, совсем нет...

— Как же русские умудряются?

— А вот в этом-то и загадка... отдают последние гроши... Но простите — я должен...

Раздались звуки рояля... Это была та же мелодия, которую те напевали. Не то, что печальная... но какая-то обреченная...

Странные это были упражнения... Они нарастали в каком-то определенном направлении... Сначала оно только угадывалось... Где я это уже видел? И вдруг вспомнил. Я вспомнил тогда, когда мысль, ведущая их, достигла выпуклости... когда на лицах показалось сильное психическое напряжение... когда в глазах, упрямо направленных куда-то вверх и вперед, стал проблескивать экстаз мучительности... когда странно прямые руки, как бы пораженные разобщенностью, искали и не могли найти друг друга... когда все тело и в особенности искривленные головы стали музыкально-мучительно дергаться в «одиннадцати противоречивых» движениях...

Тогда я вспомнил: если бы нестеровские святые, застывшие на стенах киевского Владимирского Собора, задвигались, то вот это было бы вот так... Это тело, освобожденное от законов тела...

* * *

Вам понравилось?..

— Мне понравилось, Михайлыч... но знаете, что?..

— Что?

Мне трудно было найти мою мысль.

— За этим.... экстазным мучительством... за этим освобождением тела от законов тела... словом, за этой «танцующей нестеровщиной»... За этим или — Бог...

— Или Диавол... Да, это так...

* * *

После упражнений мы перешли в другую комнату — маленькую... началась «словесность»...

«Учитель» уселся на кушетке... Гости против него на стульях... Ученики — вокруг, на полу — по-восточному... Применительно к картинам Поленова....

Учитель переложил одну ногу через валик кушетки... Около этой ноги расположился целый выводок молодых женщин... Не все они были красивы, но это были русские женщины — значит интеллигентные, некоторые утонченные...

Он заговорил по-русски... С сильным восточным акцентом, почему я его мысленно обозвал «Халды-Балды»...

— Ну, с чего мы начнем?.. Кто что хочет?..

Молчание...

— Никто ничего не хочет!.. Все знаете?..

Молчание...

— Мне все равно... С какого конца, все равно... Знание — одно... что хотите, то и спрашивайте... ну!..

Молчание... Гости, очевидно, не представляли себе возможным спрашивать о чем-нибудь этого восточного господина с болтающейся ногой, а ученики, наверное, стеснялись гостей... но, наконец, это становилось глупым... против меня горела ничем не прикрытая электрическая лампочка, которая меня нестерпимо мучила... Это чревато было сильной мигренью...

Я вспомнил рассуждение Михалыча о недостаточности воли и сказал:

— Вот, что меня интересует... Почему это так? Вот мы, русские, перенесли столько, сколько, кажется, может выдержать человек... Перенесли и выдержали... И вот это большое, огромное несчастье мы способны переносить... не способны переносить пустяков... И из-за пустяков часто несносна наша жизнь... Вот пример. Я, как и другие, перенес всякое — очень тяжелое... И ничего... А вот этой электрической лампочки, которая режет мне глаза, я не могу вынести...

Я надеялся, что Халды-Балды первым делом прикажет закрыть лампочку, а потом начнет объяснять. Но этого не произошло...

* * *

Зато он стал говорить:

— Очень хороший вопрос... Да, это так... Это потому происходит, что большое горе само по себе утешение имеет... рядом с горем стоит тебе утешение... тебе больно, но ты знаешь, что это горе, большое горе и сам себя лечишь... Сам себя жалеешь... Чтобы большое горе, испытания, лишения перенесть — не надо воли... Сама природа за тебя работает...Тут тебе — яд, тут тебе — лекарство... А когда тебя лампочка мучает — нет тебе от природы утешения... И мучает — не можешь перенести... Не умеешь... Сам ничего перенести не умеешь... над собой власти не имеешь...

— Теперь уж он будет говорить — слушайте! — прошептал Михайлыч.

Я слушал... Это длилось долго... Часто повторялось одно и то же. Вот вкратце:

— Вот я скажу... Вот лошадь, извозчик, ездок... И это все — человек... Один человек — только лошадь... Он бежит... А куда? Он не знает... куда его извозчик- гонит... А кто извозчик? Извозчик — это его страсти, желания... Он бежит, ку-да его страсти гонят... Другой человек — он уже извозчик. Он уже сам — вместо стра-стей... Он уже лошадь гонит... Куда? Куда ездок скажет... А кто ездок? Ездок — разум... Чужой разум... Извозчику все равно — куда ехать... куда скажут... А третий- человек — сам ездок... он сам разум — он сам знает, для чего живет... Такой чело-век, он приказывает извозчику — значит, такому человеку, который уже освободился от страстей, но который может ехать, но не знает куда ехать... зачем ехать... А этот человек приказывает лошади — значит, такому человеку, которого страсть гонит... Такой человек, он без страстей, он управляет таким человеком, что со страстями, — на одну сторону надавит, он в эту сторону бежит... На другую, он в другую бежит... А как стать ездоком?.. Трудно... Сразу нельзя... Постепенно... Для этого и есть наука... Волю надо развить... Как развить волю?.. Самому трудно... Вот для этого надо поступить в науку... Надо свою волю отдать в науку... Вот это и мы делаем... Для воли тоже гимнастика... Что же я скажу, то и делают... Но трудно... Если хочешь научиться, надо мне верить... Вот, например, она...

Он большим пальцем, не глядя на нее, указал блондинку, сидевшую ближе других у его ног...

— Вот, например, она... Тут на столике что — чай? Чай!.. Я ей скажу: кофе! Будет думать — кофе!..

В этом роде продолжалось часа два. Лампочка совсем меня заела, «Халды-Балды» был мне не по душе — я чувствовал, не знаю почему, острое по отношению к нему сопротивление. Меж тем то, что он говорил, ведь было почти правда. Конечно, волю нужно упражнять. Конечно, и Христос учил своих учеников прежде всего овладеть собой...

Власть над собой — это власть над людьми... Но для чего эта власть? Чтобы измываться над ними, как Ленин? Это власть Диавола, власть зла... Чтобы облегчить их скорби? — это власть Святых и Добрых…

Не чувствую здесь Доброты... не чувствую здесь Благости...

— Вот, например, — «она»...

Сколько презрения... Нога болтается... И потом... почему он не закрыл лампочки!.. Ведь мигрень-то у меня жестокая...

Добрый прежде всего это сделал бы, а потом рассуждал...

* * *

Оба они — петроградцы... Придымленные, изысканные, слабые. В тонах fleure fanеe...19  Оба они уже несколько лет следуют за этим человеком... Я сказал им:

— Я пришел бранить вашего «учителя»... говорю честно... если не хотите — запретите...

Она сказала:

— Браните...

Я начал так:

— Объясните мне, Бога ради, каким образом вы, утонченные русские женщины, можете каждый день, т.е. в тысячный раз, слушать то, что я слышал вчера... и что не более, как самая обыкновенная банальность, преподносимая под экзотическим соусом... и даже вовсе не это, я хотел сказать... Я хочу спросить, как вы, рафинированная петроградка, можете выносить эту «халды-балдскую» фигуру с киевских контрактов?... И не только выносить этого восточного человека (чэм, дюша мой, торгуешь — кишмишь? Маслом розовым?) — а связывать судьбу с ним?.. Объясните мне, неужели не шокирует вас эта его нога через кушетку, или «вот, например, она», ну словом, — это все, чем он угостил нас вчера?.. Неужели вот именно такой он, ваш «учитель»?!..

Она улыбнулась.

— Я еще вчера сказала мужу, какое он на вас произведет впечатление... Вчера он был... Словом, может быть, я это чувствую даже сильнее, чем вы... Но я вот что вам скажу: если бы он 10 минут поговорил с вами так, как он умеет, с вами бы было то же, что со всеми нами...

— Зачем же он не говорил «так»?

— То есть, вы думаете, в нем один человек? В нем десять человек, если не больше... И такой есть, как он вчера был... Это он нарочно... Может быть, для того, чтобы оттолкнуть от себя... Может, вы ему почему-нибудь не подходите... Может быть, он хочет испытать... Он только тех приближает, кто настолько хочет знать, что их ничего оттолкнуть не может...

— Что знать?

— Все... Он все знает... Вот муж болен... Я совершенно спокойна: он его вылечит... И вообще нет ничего, нет области, которую бы он не знал... Но главное, он знает, как надо жить, для чего надо жить...

— Для чего же?

— Жить надо, чтобы совершенствоваться... Он знает, как это делается, — как совершенствоваться, «техники совершенствования», постепенные ступени лестницы, то есть то, чего никто не знает...

— Лестница Иакова?..

— То есть?

— То есть лестницы на небо — к Богу, или в преисподню — к Диаволу? И очень просто... разве «техника большевиков», ведя массы на верную гибель, держать их в повиновении — несовершенна? Или разве Диавол, подучивая Еву съесть яблоко Добра и Зла, не говорил ей: «Вкуси и будешь, как Бог»... «Совершенная» сталь одинаково служит и для скальпеля и для ножа убийцы. Все зависит от того, для чего совершенствуется человек. Куда он вас ведет?..

Она подумала и сказала:

— Я познакомилась с ним, когда мне было очень тяжело... Мужа взяли на фронт... Это, конечно, еще ничего не говорит... Нужно знать отношения... Для меня это был такой ужас, которому нет равного... И вот я его встретила... Он меня успокоил, он дал мне силы перенести это. Дал сил дождаться, пока муж вернется... И с тех пор... вот мы следуем за ним... И если бы пришлось уйти, жизнь потеряла бы цену... Жить, как все? Боже мой, это такая скука и пустота, после жизни с ним, под его руководством, когда вы знаете, что рука человека, который вовсе уже и не человек, ведет вас к какой-то высшей цели...

* * *

— Слышали?

— Слышал, Михайлыч...

— Дело не так просто...

— Дело не просто... И вы уже совершенно увязли?

— Как так?

— Ну, словом, вы еще можете выбиться из-под чар этого человека или вы будете следовать за ним навсегда?

— Еще могу...

— Так выбивайтесь...

—Почему?

— Так... Не чувствую Бога... Но что он заставляет вас пока делать?.. Для развития воли?..

— Пока очень немного... Он запретил мне курить и пить... Потом назначил мне одиннадцатый пост...

— И вы выдержали?

— Выдерживаю...

— Сколько уже дней?

— Сегодня конец...

— И ничего?

— Как видите...

— То-то вы стали на факира похожим... Впрочем, для русского беженства назначить пост — это разумно... Вы хотели?..

— Предложить вам пойти со мной в cafй...

— Вы будете «разговляться»?

— Да... а кроме того, я хотел бы вас познакомить с одним человеком...

* * *

Мы познакомились... Это было в одной маленькой «немецкой» кофейне, в которой висел очень большой орел-чучело. Про эту кофейню рассказывали массу легенд. Что хозяин ее бывший строитель Багдадской дороги, что здесь центр — не то немецкой, не то всех стран мира — разведки... Факт тот, что кофе здесь было вкусное. За двадцать пиастров человек мог насытиться...

Мой новый знакомый был человек обреченно-усталый...

— Только что из Японии, — сказал Михайлыч...

— Что вы там делали?..

— Изучал там кое-что...

— Особые религиозные танцы, — сказал Михайлыч.

— Танцы? И долго?

— Да... три года...

— Три года? Командировка? Какое-нибудь научное общество?

— Его «он» послал, — сказал Михайлыч...

— Он? И средства дал?

Обреченно-усталый в первый раз усмехнулся.

— Средства? Никаких... Просто сказал «поезжай и приезжай, когда выучишь»...

— И вы сделали?

— И я сделал...

— Что же вас заставляет слушаться?

Обреченно-усталый повел плечами.

— А что же «так» жить? Слаб человек... Палка нужна... Хозяина нужно. Найдешь хозяина — слушайся... Без хозяина — плохо... Так — хоть и тяжело, чертовски тяжело... а все же знаешь, что ведут тебя куда-то... А так... без пути... Зачем?

Он обратился к Михайлычу и заговорил другим тоном.

— Какую он еще мне теперь пакость придумает? Воображаю... Я его систему, знаете, как называю, — «зонтичной»...

— Почему?

— А вот представьте, что вам зонтик в пищевод вставили... Неприятно? Правда? Но вы думаете — ничего, потерпим... выймет когда-нибудь... Как, раз!.. Он не выймет — а он вдруг вам раскроет зонтик... Да... у вас в пищеводе... Такая система!!.. Все труднее... Конец? Конца никогда не будет...

Он махнул рукой... обреченно-усталой...

* * *

На этот раз это было в театре...

На сцене были все тамошние и еще много других... И Михайлыч...

В просторных костюмах, белых, мягких, широких... Различаются только шелковыми поясами разных цветов...

В оркестре те странные мелодии... И еще другие — странней...

Их ведет определенная, прекрасно себя сознавшая, мысль...

Начинается с движений почти молитвенных и почти европейских, т.е. координированных, естественных... Только тоненькая жила чего-то странного, противоречивого, змеится в некоторой необычности поз и жестов... Но, может быть, эта необычность — это просто ориентальность? Дыхание Востока, который должен же чем-нибудь отличаться от Запада... Может быть, поэтому то молодой человек, который объясняет публике (по-французски) перед каждым номером, что будет, заговорил о религиозных танцах Востока...

Кстати, хотя он говорит по-французски, а публика в театре всякая, но там, на сцене, почти сплошь русские. Отчего это, собственно?

* * *

С каждым номером делается все выпуклее... Восточность или «противоестественность», если это одно и то же, вкрапливается все сильнее... Примесь мучительства яснее... Они там, на сцене, стали дергаться!... Пробивается изуверство... От неба их все больше тянет к земле... Нет больше молитвенных движений... Вместо этого что-то странное, полуживотное... Однако!.. Вот это — это уже просто гадко!.. Они стали на четвереньки и мучительно трясут головами... дергаются носом вниз... точно одержимые звери...

Но, как бы почувствовав, что это un peru trop fort,20  — пока невидимая рука, ведущая их, подымает человеческое стадо и снова заволакивает их в срединных, невыясненных, «евразийских» тонах...

* * *

В антракте пришел Михайлыч...

— Ну, что?

— Красиво? Интересно... необычно... полно ярко-мрачных настроений Востока... удивительная дисциплина...

— Вы говорите, точно рецензент...

— А вы хотите по существу?

— Да, да, именно по существу...

—По существу я вам вот что скажу: здесь запахло кровью и серой...

* * *

С крови началась вторая часть... «Танцы дервишей»... в самых разнообразных видах...

Все более или менее представляют себе, как танцуют дервиши... Они доводят себя до исступления целым ассортиментом противоестественных движений. Танец дервишей — это средство прийти в экстаз...

Прийти в такое состояние, когда тело не чувствует законов тела... Для чего? Вот именно: для чего? Известно, что кульминационный пункт дервишей, когда они режут себя и других ножами... кромсают человеческие тела, но «освобожденные от законов тела» — эти тела не чувствуют, не слышат...

И потому явственно запахло кровью, когда танцы дервишей появились на сцене... не было, правда, ножей. И потому не было самой крови. Но аромат ее был...

* * *

Чтобы дать «передышку», было упражнение «Stop»... но была ли это передышка или только ступень?

Они танцевали какой-то очень сложный танец, причем каждый и каждая — свое отдельное... И, конечно, — противоестественное... Какие-то одиннадцать, а может быть, сто одиннадцать «противоречивых» движений разом... Руководимые чьей-то волей, они всецело были погружены в исполнение этой дьявольски трудной, противной всем законам естества, и гордыней ума, отрицающего природу, начертанной программы... Лица у них были напряженные до страдания... Всякая мысль обо всем на свете исчезла, лишь бы не сбиться! Лишь бы выполнить волю, диктующую, повелевающую, ведущую...

И вдруг резкое, как удар бича, сверкнувшее откуда-то, должно быть, из-за кулис, ослепляющее, как молния, — слово:

— Stop!!!

Его не видно было, но, конечно, это был он — «учитель»... невидимый, но зримый...

Что произошло?

Со всеми вместе и с каждым порознь произошел «столбняк»... Каждый и каждая остановились в той позе, в какой их застало... Все — в разных, потому что каждый танцевал свое... Но все — в противоестественных, потому что ведь это было сто одиннадцать «противоречивых» движений... А все вместе они были — одна застывшая корча... Или, вернее, столько разных корчь, сколько их было, несчастных русских, на сцене...

Они остановились, неподвижные, как камень. Но через секунду один стал падать... За ним другой, третий...

Это упали те, которых неумолимое «Stop» застало в положении, невозможном по законам физического равновесия... Непобежденная природа вставала, роняя человеческие тела...

И они падали...

И это падение окаменевших тел, которые и упав, на земле, сохраняли положение застывшей корчи, было жутко в наступившей абсолютной тишине...

Остальные стояли гримассированной, выкривленной во всех невозможностях бронзой...

И из-за кулис холодом пекла веяла власть... Странная власть «учителя»... Власть диктующая, повелевающая, ведущая...

Куда?

* * *

Спросите Ленина!

Разве он не такой же?!

Разве, прогнав нас через одурь крови, он не заставил нас, русских, танцевать страшный танец социализма, весь сотканный из корчей, неестественности и противоречий, весь начертанный гордыней человеческого ума, отрицающего законы природы, высокомерием Диавола, предвечно на Бога, эти законы природы установившего, восстающего...

И кто знает, измучивши русское тело «сто одиннадцатью противоречиями», т. е. невозможными, противными естеству человека, социалистическими выдумками; приковав русскую душу и разум к исполнению этой бесовской пляски «дервишей чрева»; до конца поработив волю людей в этом шабаше лживого равенства и истинной лжи — вдруг, внезапно, наскучив кровью и кривлями своих «учеников», не крикнет ли он ограбленной России:

— Stop!!!

* * *

И остановятся, и будут бедные рабы «столбить» застывшей в пытках бронзой, пока «некто в декретном» не крикнет им:

— Allez!!!

Кто это крикнул? Ленин? Нет, это тот человек за кулисами... И застывшие ожили и вновь заплясали свой темный танец, который ведет их...

Куда?

* * *

Это разъяснилось в последнем акте, т.е. в последнем номере, который назывался:

«Поклонение Дьяволу»...

Диавол сидел посредине...

А они, по очереди, по одному, подходили, приплясывая, — ему поклоняться...

И было это страшно...

Потому что пляски их были слишком ясны... Каждый из них изображал какую-нибудь страшную нервную болезнь... Это все были «одержимые»... Их корчило, их сводило на все лады... В этих судорогах «подносило» их к Диаволу... И тогда они «поклонялись»... И были их «поклоны» похожи на укус собаки... Точно хотела укусить, но не смогла, лязгнула зубами, хватив воздух, и отбежала, посрамленная, на место...

* * *

— Ну, что?

— «Пахнет серой над лугами», Михайлыч...

— Да... я с вами согласен...

— Может быть, вы над этим подумаете?

— Над чем?

— Над тем, чтобы прекратить ваше поклонение Дьяволу...

— Может быть, подумаю...

— В таком случае... До свидания...

* * *

Говоря серьезно, я не думаю, что «Институт гармонического развития человека» был затеей сатанистов... Мне кажется, что «учитель» просто сильный волевой человек, который к тому же знает многое... Он этим пользуется и собрал около себя кружек «бесхозяйственных» людей, людей «без догмата», ищущих руководителя. Что они оказались почти сплошь русским, это тоже понятно. Русские вообще безвольны и всегда ощущали потребность «то перед тем, то пред этим валяться на брюхе», а теперь в особенности, когда прежние догматы и прежние хозяева ушли... Если эти люди нашли в Институте «отраду и покой» — то и слава Богу...

Но если «слава Богу», то зачем эта Люциферова кухня? Зачем звать образ Вельзевула, если не служить ему по существу? Для чего эти корчи и судороги, кровавый аромат с поклонением дьяволу в апофеозе?..

Ведь сказано: «И не введи нас во искушение»...

Русские знают по собственному опыту теперь, что такое «играть с огнем»... Играли, играли с революцией и доигрались... Сто лет проповедовали «свободу, равенство и братство», и не заметили, кто носит этот плакат по миру на высоких шестах, высотою с Эйфелеву башню. А если бы обратили внимание, то увидели бы, что под плакатом ходит Некто в черно-красном и что у него — хвост и козлиные копыта. И что этими своими копытами ходит он по гуще — месиву, которое месиво — из грязи, крови и золота... Кто соблазнится, кто побежит за плакатом по месиву, тот в этой гуще из грязи, крови и золота увязнет... Вот Россия увязла...

Так и с «Институтом гармонического развития человека»... Если это гармония, то есть — сила, здоровье, то не нужно корчей, судорог и одержимых страшными болезнями; если это путь к Свету, то есть к Богу, то не нужно одаривать сатану...

Сатана и так близко... Ибо сказано: «...но избави нас от Лукавого».

* * *

По странному совпадению именно в этот время — то есть в марте 1821 года — Ленин крикнул «Stop!» своим рабам: это выразилось в декретировании «новой экономической политики».

Три года их, русских рабов, учили танцевать танец социализма, противный существу человека. В страшных судорогах, словно одержимые ужасными болезнями, они три года плясали смертельный танец «религии чрева»... И вот «учителю» надоело... Пресытился ли он кровью чрезвычаек, или же стонами умирающих с голода, или не выдержал неумолимого взгляда Белой Мысли, — неизвестно: «Сердце Ленина в руце диавольской»... Верно то, что он крикнул «Stop!», выговаривая эти слова, как — «Нэп»!!!

И все остановилось... Рабы перестали танцевать танец социализма... Послушные, они застыли так, как их застал грозный окрик... Но некоторые, не выдержав положения, противного законам равновесия, падают.... Тела их, падая, звучат глухо... Другие стоят выкривленной бронзой...

Ждут: когда же повелитель прикажет потанцевать танец смерти... ждут нового декрета об «углублении революции»... Ждут нового взмаха хлыста:

— Allez!..

* * *

О, род людской!..

(Окончание следует)

 

Сноски:

 

* Продолжение (начало см. в № 114)

1 Прекрасные дни фон Т-аль (нем.)

2 …Я в постели… — Не беспокойтесь, месье… (франц.)

3 в перчатках (франц.)

4 Ну, я ухожу… (франц.)

5 не будем углубляться… (франц.)

6 уборка (франц.)

7 мой жених (франц.)

8 и тогда зачем? для чего? (франц.)

9 русский писатель (франц.)

10 другими словами — тошнотворной (франц.)

11 повседневная жизнь (франц.)

12 счастливчик (франц.)

13 Немножко больше, чем двадцать пять (франц.)

14 забавный (франц.)

15 смеется тот, кто смеется последним (франц.)

16 поддерживает честь дома (франц.)

17 никогда (франц.)

18 Осваг — осведомительное агенство. — Примеч. ред.

19 блеклый свет (франц.)

20 немного уж слишком (франц.)

Версия для печати