Юрий КУБЛАНОВСКИЙ — родился в 1947 году в г. Рыбинске. Окончил искусствоведческое отделение МГУ. После выхода в американском издательстве “Ардис” сборника “Избранное”, составленного Иосифом Бродским, под угрозой ареста был вынужден эмигрировать. Жил в Париже, затем в Мюнхене, работал на радио “Свобода”. В 1991 году вернулся в Россию. Автор нескольких поэтических сборников. Живет в Москве.

 

                  На малой родине

Уж сыплет поднебесье мглистое

снежок на наши палестины,

но в рощи втерто золотистое

упорно, как раствор в руины.

Еще речная зыбь ребристая

струится между берегами

и палых листьев толщь слоистая

чуть-чуть пружинит под ногами.

Кто прожил жизнь неукоснительно

командующего парадом,

тому, возможно, извинительно

всплакнуть на склоне дней покатом.

А я прощаюсь необученным

и остаюсь, туша окурок,

одним из так и не раскрученных

послевоенных коль и юрок.

Тут прошлым станет настоящее,

как только матерком украсят

его хозяева ледащие,

что курят натощак и квасят.

...Где я когда-то околпаченный

подружку тискал торопливо,

на голых ветках много схвачено

морозом белого налива.

Рок

Рок отнимает порой отвагу,

выстроив в нерасторжимый ряд

то как совки занимали Прагу,

то как бомбили янки Белград.

 

Обзаводиться пора регланом.

Время ввело меня в ближний круг

или, вернее, берет тараном

разом на жалость и на испуг.

 

Пижма пожухла, в отсветах медных

тучки с вихрами своих седин

плюс красноватая аура бедных

и утонченных здешних рябин.

 

Ношей ли крестной Царь Небесный

землю родную благословил —

только на ней необъятной тесно

от безымянных отчих могил.

 

Ох, из спрашивающих “что делать”

лохов не уцелел никто.

Нынче хочется отупело

крикнуть мысленное за что?

 

И в тишине, наступившей снова,

той, при которой слышны сердца,

вдруг зачерпнул я из торфяного

и хрустального озерца.

 

Пью — и чувствую, что на мушке,

сам себе снайпер, шепчу: держись.

Словно в запаснике, в черепушке

ветхой моей сохранилась жись.

 

Так что, можно сказать, до срока

тоже стал я, ни дать, ни взять,

легендой отечественного рока,

можно сказать.

Болшево

За рябинами в дождевой пыли

еле-еле видно крыльцо, веранду —

дом, из которого увели

Эфрона и Ариадну.

Мотыльки, летевшие на свечу,

обожглись, запутались, напоролись.

Вот и нам сегодня не по плечу

рядовой вопросец “за что боролись?”.

Я и сам когда-то бежал — на круг

возвратясь, едва занялась полоска.

Но нашел Россию в руках хапуг

и не просыхавшего отморозка.

А теперь уже пообвыкся, сник,

дни повадился проводить в дремоте

и почти смирился, что всяк кулик

свой гешефт кует на своем болоте.

Но частенько в сумеречном луче

сам себе кажусь допотопной тенью

с неизменной сумкою на плече,

неподъемной, с книгами, дребеденью.

И все слабже помню друзей и весь

солидарный путь свой совместный с ними —

теми, кто, кажись, и сегодня здесь,

но уже другой, о другом, с другими.

Колер осени охра, левкас и йод

за привычно скудным дождем и дымом —

то клубится топь торфяных болот

под каким, не сбиться б со счету, Римом.

 

Слово после вручения премии

Надо быть не вдумчивым стихотворцем, а обладать завидной беспечностью, чтобы в наши дни вовсе не тревожиться о том, что в будущем ожидает мировую поэзию. Можно сформулировать даже жестче: есть ли у нее вообще будущее или она отмирающий уже род творческой жизнедеятельности?

Прямо скажем, последние полвека не пошли ей на пользу. “Культурная революция” 60-х годов в ее западном варианте оказалась особенно радикальной, использовав протестно-нонконформистский заряд для успешной борьбы с моралью и в быстром темпе коммерционализируя творчество.

В это время там угасали лирические миры Фроста, Одена, Рене Шара, поэтов, сформировавшихся еще до рассвета потребительской цивилизации. И по сей день им на смену не пришли равноценные мастера и таланты. Не пришли не только потому, что поэзия, так сказать, отдыхает. Думается, что причина еще и в том, что в новейшие времена печатное слово все более становится рассчитанным на быстрое поглощение — уже не благородным читателем, но потребителем, пробегающим глазами по тексту. В таких крикливо-аляповатых условиях для поэзии, требующей чистоты сознания, вдумчивости и желания возвращаться к тексту, носящему не развлекательный и информационный, но эстетический и экзистенциальный характер, остается все меньше места. Затратно-потребительская цивилизация перемалывает своими равнодушными челюстями психологическую серьезность и культурную глубину.

Из-за советской стагнации у нас “культурная революция” задержалась на 20 лет. Несмотря на советский пресс, в России жили и творили несколько настоящих поэтов. Одни балансировали в официальной литературе, другие ограничивались узким кругом таких же как они самиздатчиков. Дело было не в количестве читатателей-почитателей, но в правомерной убежденности, что поэзия необходима для души и жизни, что — по определению Баратынского — поэтическое дело есть “поручение, которое должно исполнить, несмотря ни на какие препятствия”. Отечественное творческое сознание так до конца и не секуляризировалось, и русский литератор, а поэт тем паче, живет в убеждении, что лирическое слово самодостаточно и высокодейственно разом. В общем и целом можно сказать, что, несмотря на историческую катастрофу прошлого века и невиданные в культурной истории преследования, русская поэзия выжила, а ее востребованность даже и приумножилась.

Но вот преграды, отделявшие западную цивилизацию от советской, рухнули, и новая реальность преподнесла нам много неожиданностей. Уж не говорю о политике и геополитике, о терроризме, о баснословных масштабах мародерства на постсоветском пространстве. Но на глазах в несусветном темпе меняется в России отношение к литературному слову. Думаю, едва ли не любой интеллигент согласится, что читает теперь стихов много меньше, чем раньше, что относится к ним без прежнего жара. И порой ловишь себя на мысли: да существует ли еще читающая Россия как культурное целое? Зайдешь в книжный магазин — чего там только нет, издательский ренессанс — это верно. Но сердце, но интуиция подсказывают поэту другое: вымывается из жизни влияние литературного слова, высокое к нему уважение.

Тут виноваты, конечно, и сами писатели: ведь ежели прав Толстой, утверждавший, что “слово есть поступок”, то много за последние годы “некрасивых поступков” совершили они. Но и вся социально-идеологическая среда, пришедшая на смену коммунистической, тоже, увы, оказалась в значительной степени оппозиционна традиционным отечественным культурным ценностям.

Быстро уходит из сознания непоколебимая прежде убежденность в предназначении. А без нее какая ж поэзия? И уж ежели сам поэт недопонимает, зачем, собственно, пишет, то тем более не знает этого теплохладный читатель. Так в лирическом слове гаснет энергетийный заряд и остается один муляж. И сам творческий процесс и его результат уже отдают никчемностью. Творить с таким размагниченным сознанием сложно. Но ведь “сверхзадача” все же имеется! …Лет десять назад Солженицын написал мне: “Вместо красного колеса по России катится теперь желтое”. В связи с этим хочу дать один совет молодым: мы крепчали в противостоянии красной идеологии. Крепчайте в противостоянии желтой, бульварной. Именно крепость духа и чистота языка споспешествуют рождению настоящей поэзии.

Еще Баратынский пророчествовал о “последнем поэте”. Ан нет, поэзия сбереглась и тогда, и в писаревщину, и когда общество предпочитало Надсона Фету, и когда ее гнобили и зарывали большевики. Сохраним исторический оптимизм и понадеемся, что ее хватит еще надолго, что — по слову Клюева — “Не железом, а красотой спасется русская радость”.