Шведский вальс
	
                           for Michael Holm & Geort Staal
						   
Никогда у меня еще не было так, чтобы деньги водились.
Чтобы шведские спички мне были доступны вполне.
Чтоб с ладони моей чередою веселой кормились
вместе чайки и рыбы на легкой и шустрой волне.
Чтобы сам я, какой ни на есть, но богатый и смелый,
подойдя к кораблям, что стоят у причалов речных,
в берег правый влюбился бы и целовал берег левый 
и не знал бы, не знал бы, не знал бы укоров ничьих.
Ни укоров не знал бы, ни мести, ни зависти темной.
И в подругах держал бы лишь тени деревьев ночных.
А в друзьях - сами знаете, я был всегда неуемный -
как в ладонях, держал бы, держал бы любимых своих.
Раздавал бы им сладости, джинсы дарил бы и куртки,
на которых рисунок по-зимнему ярок и чист.
Свитера бы дарил им для лыжной и пешей прогулки.
Да и около них был бы сам и красив и плечист.
И кружился бы в вальсе, кружился бы в снежном потоке 
и по-шведски, по-шведски, по-детски бы им подражал.
Разделил бы с любимыми все их любые восторги.
И из Швеции бы никогда никуда не бежал.
Но Россия мерещится мне по утрам в этом вихре
снеговом и похожем на город, в котором живу,
и в котором когда-то мои восклицанья возникли, 
по которым теперь я, теперь я, теперь я тужу.
Как тоскую я, Господи! Как я ужасно тоскую!
Как ревную я русскую речь к скандинавской! Скажи
пару слов мне по-русски. Пошли меня. Я поцелую
тот глагол. Только с этим, прошу, не спеши, не спеши, не спеши.

Лебеди у королевского дворца

                                  Памяти Иосифа Бродского
								  
А этих лебедей в ледовой полынье,
заплывших жиром от обильной пищи,
еще не видел я, чтобы оне
искали клювами, как им подплыть ко мне,
пока им медленно мои ладони ищут
кусочек повкусней, что в сумке на ремне,
на самом дне ее лежит… Оне вполне
довольны, кажется, движением руки
в их сторону и громко благодарны
толпе гуляющих, течению реки,
случайной лодочке и череде фонарной.
Изгибами их шеи я горжусь,
тщусь им понравиться, закутавшись в туманы.
Гуляя здесь, я только тороплюсь
не пропустить, как им небесной манны
насыпет сам Господь на пирс речной, когда
оне потянутся к Нему, туристов круг раздвинув.
Тогда вдруг вспенится под ними вся вода,
дворцовые громады опрокинув.
Тогда Стокгольмский вальс услышу я сперва…
Затем услышу я, припав дыханьем к ветру,
уже произнесенные слова
о Швеции, где мягкая трава
бывает более, чем где-либо, заметна,
когда вы в Швеции. Когда вы здесь. Когда
вы здешних лебедей с руки кормить готовы, 
вам кажется, что шведская вода 
прозрачней вод других, теплее на пол-слова,
нежнее на один внезапный звук, полней
на целое, представьте, междометье…
Когда вы смотрите на этих лебедей,
вы дальше видите на целое столетье.
Вы - это видел я! - не сделав двух шагов,
дух не переведя, вдруг станете крылаты.
Вот так и я теперь в любви почти готов
стать потерпевшим или виноватым -
мне это все равно, пока я здесь стою -
у этой кромки льда, на этой льдинке хрупкой.
Я небо за любовь благодарю
и этих лебедей с их белой-белой грудкой.

Зима в Скандинавии

                             For Nils Mattsson and Jan Pettersson
                                       from Huddinge (Stockholm)
									   
Зима в Скандинавии слишком слаба.
Снег под ноги падать еще не обучен.
И шведские - слышишь! - ложатся слова
не на землю, нет, а на скудные тучи.
Стокгольм, как ребенок, не может заснуть,
когда от рекламных щитов возникают
веселые блики. И ветер подуть
не может как следует или не знает,
как всё это сделать, на парус ложась
и к яхте, и к яхте плечом прижимаясь.
Но этим подчеркнута с облаком связь -
и облако дышит, дрожа и терзаясь.
И дышит вода возле каменных глыб,
напавших на берег, как волки на стадо,
на эти мосты, под мостами - на рыб,
на камни под рыбами… Впрочем, не надо
все видеть в воде по колено. Смотри!
Там с левого берега, с края сухого
полощется дерево, или почти
полощется, веткою машучи… Слова
еще не придумано, чтобы сказать,
за что я люблю этот воздух в тумане,
за что я люблю эту водную гладь
и мой карандаш, и простую тетрадь,
и каплю воды в серебристом стакане.
И детский каток возле старых столбов.
И музыку, музыку, музыку в сквере.
И кофе горячий. И сэндвич в портфеле.
И птичку на ветке озябшей сирени, 
с которой я тоже сорваться готов.
И в небо над городом этим вспорхнуть.
И крылышком слабым поддерживать небо.
И в небе, как водится, тихо всплакнуть.
И выбрать за облаком собственный путь,
смещаясь под ветром то вправо, то влево.
Летать над просторами дивной страны,
снегами еще не успевшей покрыться.
Огни пересчитывать с той стороны,
с которой я мог бы кому-то присниться.
Кому-то напомнить слегка о себе,
о русском глаголе крылатом, как фраза.
О нашей протяжной, как песня, зиме.
О нашей, возможно, не лучшей земле,
которая нас не любила ни разу.
А что Скандинавия? Боже ты мой!
Я медлю проститься, прося напоследок
простить мне последний визит затяжной,
мое любопытство к тому, что зимой
не холодно здесь и не надо таблеток
глотать и от боли страдать головной.
Не надо терзать свое зренье во мгле,
бояться полиции или прохожих,
стесняться богатства и бедность вполне
принять, как подарок. Доверить волне
морской всё, чем день был наполнен и прожит.
Всё это, всё это… Всё это и то.
И то, что еще не бывало ни разу.
Что будет, быть может, пока я пальто
несу на печах, как прощальную фразу.
Пока я в уютной гостиной стою,
перчатки пока в уголке примеряю,
всё может случиться, я знаю, я знаю,
пока я обратный билет проверяю
и паспорт в каком-то кармане ищу…
Но надо прощаться. Спешить отвезти
себя, свой багаж, свою душу обратно.
Но, бедная, как бы трепещет в горсти
и просит: "Прости меня, милый, прости.
Как хочешь. Как хочешь. Но  т а м  мне прохладно".


Геннадий ТРИФОНОВ - родился в 1945 году в Ленинграде. Окончил русское отделение филологического факультета ЛГУ. Автор двух поэтических сборников, изданных в США, и двух романов, вышедших в Швеции, Англии и Финляндии, а также ряда статей по проблемам русской литературы. Печатался в журналах "Время и мы", "Аврора", "Нева", "Вопросы литературы", "Континент". Живет в Петербурге.