* * *

…и не устал, и устал ласточек кликать, отчизне -
кукиш в кармане держа, розу под сердцем держать;

и далека, и кратка эта дорога, с которой
надо сойти бы вчера, а обнимаю, как мать;

и тяжело, и легко в легкие - воздух российский,
в брюхо - вселенскую муть долгие годы вбивать…

Тем и утешен, что пью, черные жабры державы
к жадным губам поднося, небо, которого нет…

Ворон - крылом или ветр - дланью, иль кисточкой - дождик,
или цепочкой - снежок лупят меня по мордам, -

вот уж и ты норовишь ткнуть меня в правила жизни,
будто не я для тебя обе щеки приберег…

                * * *

"Ты хочешь знать, кто я, - он говорит, - и еду
куда?" - как будто кто готов его спросить
сегодня иль вчера и ждет его к обеду
иль к ужину, с утра готовый угостить
шекстинской стерлядью… "Ты спрашиваешь, кто я? -
он шепчет, - и куда…?", - и вопрошает так,
как будто кто ему уже вино златое
в "крафины" поразлил и выставил каймак…
"Ты спрашиваешь: кто…?" - и вьюжная зевота
просторов снеговых и склянок ледяных
слепит ему глаза, с усмешкой Дидерота
ответствуя ему и раздевая стих,
который он сложил - задолго до острога
и вечность перед тем, как полоз об ухаб
ударил… Но, как встарь, он недослышит Бога
и длит свой бедный стих: "не дерево, не раб"…

                * * *

Мне хочется не "ветер" молвить - "ветр",
так всем теплей: ни Матерь не пугает,
ни Сына Божьего,
			и пальмовая ветвь
крошится по обрезу, как пергамент.
Мне хочется не "ночь" сказать, а - "тьма":
в движении - одна, но недвижима -
другая, 
		и сибирская зима
накрыла крыши Иерусалима…
Но как сказать, что на сердце лежит,
когда Он, остужая пересуды:
- Да любите друг друга, - 
				говорит
и глаз не сводит с бледного Иуды?

                * * *

…и мне подумалось в тот раз, 
что наша встреча и разлука,
как все, что в нас и что вне нас,
живет пределами предзвука,
и если губы сводит грусть,
а сердце - надпись на конверте, 
все это - как войти по грудь
в предзвук, в котором атом смерти,
поскольку все - и просверк тьмы, 
и тишь, и даль глухонемая - 
все это то, чем станем мы-
или однажды были мы,
реке державинской внимая…

                * * *

В тот год она повадилась ходить
по души наших малых ребятишек -
зайдешь ли в ТЮЗ, чтоб Золушку оплакать,
иль в драму, чтоб над Гамлетом вздохнуть -
она уж там: 
		кружавчики, платочек,
распаянная урночка пиона… 
И вздрогнешь: репетиция прощанья,
предпохороны, похороны, боль…,
и снова вздрогнешь: господи, о чем я, -
и спрячешься в постель, и ждешь, покуда
твой телефон младенцем не заплачет:
- Не ваш ли мальчик не пришел домой?

И правда - наш. К чему тут опознанья,
зачем допросы, коли брызжут слезы
и сердце разрывается, и губы
не слушаются: мальчик этот - наш.
Еще вчера его мы дожидались
в тени роддома, на ступеньках школы,
от сердца отрывали: баю-баю…
Вот он и спит, и баюшки-баю…

Вот он и спит, а мы сидим в кафушке,
в которой собирались день рожденья
его отметить, вздрагивая: кто там
выносит из буфета винегрет?..

В тот год мы сиротели: баю-баю, -
твердили мы, за гробовые доски
держась, как за дощечки колыбелей…
И спали наши мальчики в тот год…

Так мы и жили - среди нас одна лишь
от тризны к тризне влажно тяжелела: 
живот ее круглился, взгляд лучился,
кружавчики крошились по краям.
Никто не знал, кого она спасала
в тот черный год от черного сиротства: 
ни мужа, ни любовника - все знали
ее характер: вряд ли подойдешь…
И многие, с поминок на поминки
бредущие, нет-нет да улыбались,
ее завидев: не слетел ли голубь
на плоть ее, и вздрагивали: нет!

                * * *

Сначала ждут, а дождавшись - прячут
днем - усталость, а ночью - грусть,
и если тот, кого ждали, плачет,
сидят в его плаче по самую грудь;
по самые уши в его пеленках,
а по макушку в его слезах, 
они тускнеют, как цвет на пленке,
они истаивают, как в полях
снег истаивает; кубышки,
которые ими заведены,
едва поспев скопить на штанишки,
спешат-поспешают скопить на штаны;
потом от него те кубышки прячут,
следят за ними, а коль проследят,
слез не прячут - сидят и плачут,
ночью плачут, а днем сидят…

                * * * 

Меж влажных гряд и пышных поросят,
и жадных голубей, и кошек полоумных
он ходит в сапогах, которые скрипят,
чтоб ведала жена: он рядышком - не умер.
Меж спелых дочерей - всех разом приобняв
и разом пожурив, их кушанья отведав,
он видит облака, а думает: родня,
и смотрит на закат, а узнает соседа.
Он мог бы и не жить - уйти… И от того,
что он еще не мертв, он не подвел итога
ни горю, что прошло по горнице его,
ни счастью, что ему мелькнуло у порога.
Он мог бы и не быть - лежать в сырой земле
под козырьком из плит, под крестиком из жести,
но - хлебушек в кульке, но - рюмка на столе
и всем им хочется пожить не врозь, а вместе…

                * * *

Горе было далеким, а счастье - близким:
к десяти оступался закат во тьму,
я смотрел в окно и читал записку,
и не знал, от кого она и кому;
я читал и думал, что этот почерк
с хороводом буковок завитых
гостевал вчера у кленовых почек
и твоих ужимок, и губ твоих;
а еще - о том, что записку эту 
написавший зачем-то, всегда один-
одинешенек, долго бродил по свету,
по траве, по коврикам, по паркету,
иногда - к монаху, порой - к поэту,
завсегда к буфетчице приходил…

                * * *

…а я бы и к тому
привык, к чему привык -
к галдящей роще и молчащей птице,
и к ветке разрыдавшейся -
					старик,
я мог бы и к соринке притулиться, -

соринка, девочка,
не ты ли мне женой
наречена -
		Маруся иль Глафира,
давай с тобой пред каплей дождевой
застынем, как холопы пред графиней…

                * * *

Когда строка, уставшая от странствий,
сравнялась с одиночеством - тогда
я устыдился: время и пространство
меня не занимали никогда.

Была не мысль, а послушанье гулу,
который, как ни лгал, не обманул
и горький миг, в котором ты вздохнула,
во всю печаль подковкой разогнул…
Что мне пространство, что его мне эхо 
во времени, и что тебе с того, 
что я их - и не думал, а объехал
с подковкою дыханья твоего?

                * * *

…а если бы уехали - тогда
и ветер показался бы нам слаще,
и темнота, а верная беда
всплакнула бы нам рощей, а не чащей;

и если бы не ветер нас будил,
не чаща бы звала к себе обратно -
аукал бы тогда славянофил
по праву третьеюродного брата…

Анатолий КОБЕНКОВ - родился в 1948 г. в Хабаровске. Учился в Москве - в Литературном институте имени Горького. Автор десяти поэтических книг, печатался в журналах "Новый мир", "Знамя", "Октябрь", "Согласие" и др. Выступает также как литературный и театральный критик. Председатель Иркутского отделения Союза российских писателей. Живет в Иркутске.