Владимир САЛИМОН родился в Москве в 1952 г. Окончил Педагогический институт. Первая книга «Городок» вышла в 1981 г. Автор книг «Уличное братство», «Страстная неделя», «Невеселое солнце», «Красная Москва», «Брильянтовый и золотой», «Бегущие от грозы», «Возвращение на землю», «За наше счастливое детство» (книга вышла в двух изданиях, одно – совместно с художником Татьяной Назаренко). В 1995 г. удостоен премии Premio Europeo di poesia «Antonietta Drago», в 2001-м – премии журнала «Октябрь». Живет в Москве.

1
На пустыре 
в ведре 
пекут картошку.

Я привыкаю понемножку 
к тому, что ветер — штормовой,
к тому, что ливень — листобой,
что пруд окрестный поутру
похож на черную дыру.

День ото дня дыра все больше.
России — меньше.
Больше — Польши.


2
Иван-царевич скачет 
верхом на сером волке
вкруг новогодней елки.

Луна в окне маячит.
Она видна не резко,
поскольку занавеска
могла быть чуть прозрачней.

Грядущий год — удачней 
прошедшего стократно,
что маловероятно.

3
Простое решенье — это,
как если бы тьма отделилась от света
сама по себе,
завыл неожиданно ветер в трубе.

Что может быть проще 
березовой рощи, 
охотно подставившей солнцу макушку.
Репьи напоследок вцепились друг в дружку.

Их мертвую хватку опять и опять
весь день я пытаюсь напрасно разъять.
Нисколько внимания не обращаю, 
насколько бессовестно все упрощаю.

4
Нас манит обнаженная натура.
Деревья голые меж тем глядят понуро
и, устыдившись наготы,
стыдливо прячутся в кусты.

Подлесок 
играет роль кисейных занавесок.
Полупрозрачная — столь многое подчас
скрывает кисея от любопытных глаз.

5
Прибой — отнюдь не папиросы.
Однако снежные заносы…
во тьме кромешной шелест снежный 
напоминает шум прибрежный.

Раскаты грома —
напоминает бурелома
медвежья поступь — всякий раз
когда настигнет буря нас,
когда метель меня нагонит,
когда пурга меня уронит,
хвостом виляючи, 
в сугроб,
играючи,
загонит в гроб.

6
Все глубже — в обморок глубокий 
проваливается стоокий
и соглядатай наш 
и страж.
Недавний — поднадзорный,
сегодня — подзаборный
с лохматой бородой.
Но явится городовой,
неведомый дотоле,
его с селедкой на боку
легко представить я могу, 
не знающим ни жалости, ни боли.
Что Аргус перед ним?!
Он окриком одним
поставит нас на место,
замысливших бежать из-под ареста.

7
Все начинается от печки.
Сначала тополя 
оплавятся, как свечки.
Потом — разверзнется земля.

Чудовищные твари,
задравши в небо хари,
в кружок усевшись, станут ждать.
А я — улягусь на кровать.

Поскольку я — ни зверь, ни птица,
попробую не суетиться,
не трепыхаться без нужды,
подольше продержаться без воды.
8
Все оживает вдруг.
Решительно. Без колебаний.
Заламываний рук
и воздыханий.
И луг и лес —
лишь отражение небес
прозрачных.

Блуждая средь участков дачных,
невольно отвожу я взор:
повсюду видимый разор.
Разруха —
словцо не для утонченного слуха.


9
	Евг.Попову

На дне карьера,
где глина расслоившись, как фанера, 
торчит среди камней, 
встречаются находки пострашней,
чем чертов палец — белемнит,
хотя его ужасен вид.

Нужна отвага, а не смелость,
чтоб в руки взять окаменелость.


10
Неполадки со здоровьем.
Подростковым малокровьем
принужденные страдать
по весне слегли в кровать.

С живота на спину,
а потом — наоборот — 
мы ложились на живот,
носом тыкаясь в перину.
Оставалось под вопросом —
можно ли, уткнувшись носом,
обнаружить в час ночной
под подушкой мир иной.


11 
Источник света это — Бог.
В чем убедиться каждый мог.

А лампочка над дверью 
подобна суеверью,
русалке на ветвях 
иль ведьме на метле, 
болотным огонькам, мерцающим во мгле.