Виталий ПУХАНОВ — Родился в 1966 г. в Киеве. Окончил Литинститут им. Горького. Автор книги «Деревянный сад» (1995), стихи и статьи публиковались в российской и зарубежной периодике. Живет в Москве.

       * * *

Мы смотрели на глухие воды,
Как дымилась над тайгой заря.
Он сказал: «Зря жил я эти годы».
Я ответил: «Может быть, и зря...»
Я бы мог ему тогда ответить,
Рассказать про подвиги труда,
Что во имя жизни солнце светит,
Что войны не будет никогда.
Но природа в тихие погоды
Принимает нас за миражи…
Он сказал: «Зря жил я эти годы».
Я ответил: «Может быть, и жил…»

       * * *

Нам жизнь прожить — что поле перейти.
У леса оглянуться и споткнуться,
Сухой травы на миг щекой коснуться
И деревом безмолвно прорасти.
Поверить каждой трещиной коры:
Не век пройдет — в печи огонь раздуют,
В дом приведут хозяйку молодую,
Взойдут леса, затупят топоры.
Дверь приоткрыть, в избе приют найти,
Родиться землепашцем безлошадным —
И в плуг впрягаться жадно, беспощадно…
Нам жизнь прожить, что поле перейти.
В дорогу собираться налегке,
Мечтать о счастье, о нездешней воле —
И в отраженье звезд увидеть поле,
Себя на нем и лес невдалеке.
       * * *

Из той земли, где кровоточит сталь
И дерево до срока каменеет, — 
Из той земли нам никогда не встать
И не прожить достойней и умнее.

Ее лесов унылое жилье,
Где берегут осиновые колья, 
Но павшего однажды за нее
Уже нигде по имени не помнят.

Его едва ли узнают в лицо,
А поминать и вовсе забывают,
Когда он всходит утром на крыльцо
И с праздником соседей поздравляет.

       * * *

Сквозил ноябрь из всех щелей лесных,
По всей земле дома подорожали,
Как будто кольца слитков золотых
На дне сухого дерева лежали.

И женщины стареющей гурьбой
Просили петь Прощание Славянки.
И гармонист, родной и дорогой,
Аккордеон выносит из столярки.

Он танго аргентинского кино
Перебирает на родном дыханьи.
И музыка — не то, чтобы Оно,
Но все-таки похожа на прощанье.

       * * *

Что делаю я, безнадежно нашедший
Подкову луны средь всеобщего счастья,
В миру, где лепил безыскусный горшечник
И люди, чьи лица не ищут участья...

Их добрые лица, их руки-колосья
Наполнены звоном цепей молотильных,
Их добрые лица, их спины-колеса
От ветра и скрипа укрыты ватином.
Их поутру ждет неостывшая нежность
До зеркала стертых пустых наковален, —
Единственно где, обретавшие свежесть, 
Их добрые лица себя узнавали…

А я, никогда и ни в чем не узнавший
Лица своего, обнаружил случайно
Подкову, которой доверю изнанкой,
Что жизнь моя все-таки необычайна.

       * * *

Я сам ничей, но — около пути,
Где каждый пеший — все-таки прохожий, 
Ему под ноги родина летит,
И тень ее на бабочку похожа.

Уйти в листву осеннюю до пят
И понемногу родины дождаться.
Забрезжит свет, и бабочки летят
Установить сиротство и гражданство.

Распахнуто, и Севером сквозит.
Брожу в лесу некрашеных скамеек,
Где каждый кустик гибелью грозит,
Но каждый зяблик родину имеет.

       * * *

О времена, достойные молчанья,
Где я бывал, жестокий и печальный.
Ни в песне спеть, ни в камне изваять, 
Но вечность перед вами простоять
Во временах, когда весь труд — воровно 
Таить своей материи лоскут,
Где снег идет и мертвую ворону
В последний путь мальчишки волокут.

       * * *

Вот вы одна на свете белом
В снегу рождественской недели.
Я вас люблю, и нет мне дела,
Что вы весенний плащ надели.
Я вас никак не называю…
Я понимаю. Мне не светит.
Я все на свете понимаю.
Я понимаю все на свете.

Мы у Софии золоченой.
Мы у зеленого Богдана.
Все ходит мимо поп ученый
И смотрит так многостраданно.

— Святой отец, и я говею,
И душу смертную мараю.
Ведь ничего, что я не верю, —
Я все на свете понимаю.

Она в плаще. И дело к маю.
И ей, конечно, не до смерти…
Я понимаю… Понимаю!
Я потому живу на свете.

       * * *

Мы все умрем, но каждому из нас
Дана свобода умирать не раз,
И после смерти жить на этом свете,
И родину печальную любить.
Закрыть глаза, и небеса забыть,
И быть как дети.

Ни тьмы, ни света нет на этом свете.
И после — нет… Лишь родина одна
По-прежнему из всех щелей видна,
И в ясный день ее легко заметить…

Но смерть свою, как землю наших тел,
Вбираем мы по ломтику ржаному,
И нужен только родины надел,
И мертвому нужнее, чем живому.

В глуши небес поставив теремок, —
Одним ножом, не выходя из дому, —
И после смерти буду одинок:
В иных мирах, печальных по-другому.




В СНЕГУ РОЖДЕСТВЕНСКОЙ НЕДЕЛИ

       * * *

Мы смотрели на глухие воды,
Как дымилась над тайгой заря.
Он сказал: «Зря жил я эти годы».
Я ответил: «Может быть, и зря...»
Я бы мог ему тогда ответить,
Рассказать про подвиги труда,
Что во имя жизни солнце светит,
Что войны не будет никогда.
Но природа в тихие погоды
Принимает нас за миражи…
Он сказал: «Зря жил я эти годы».
Я ответил: «Может быть, и жил…»

       * * *

Нам жизнь прожить — что поле перейти.
У леса оглянуться и споткнуться,
Сухой травы на миг щекой коснуться
И деревом безмолвно прорасти.
Поверить каждой трещиной коры:
Не век пройдет — в печи огонь раздуют,
В дом приведут хозяйку молодую,
Взойдут леса, затупят топоры.
Дверь приоткрыть, в избе приют найти,
Родиться землепашцем безлошадным —
И в плуг впрягаться жадно, беспощадно…
Нам жизнь прожить, что поле перейти.
В дорогу собираться налегке,
Мечтать о счастье, о нездешней воле —
И в отраженье звезд увидеть поле,
Себя на нем и лес невдалеке.
       * * *

Из той земли, где кровоточит сталь
И дерево до срока каменеет, — 
Из той земли нам никогда не встать
И не прожить достойней и умнее.

Ее лесов унылое жилье,
Где берегут осиновые колья, 
Но павшего однажды за нее
Уже нигде по имени не помнят.

Его едва ли узнают в лицо,
А поминать и вовсе забывают,
Когда он всходит утром на крыльцо
И с праздником соседей поздравляет.

       * * *

Сквозил ноябрь из всех щелей лесных,
По всей земле дома подорожали,
Как будто кольца слитков золотых
На дне сухого дерева лежали.

И женщины стареющей гурьбой
Просили петь Прощание Славянки.
И гармонист, родной и дорогой,
Аккордеон выносит из столярки.

Он танго аргентинского кино
Перебирает на родном дыханьи.
И музыка — не то, чтобы Оно,
Но все-таки похожа на прощанье.

       * * *

Что делаю я, безнадежно нашедший
Подкову луны средь всеобщего счастья,
В миру, где лепил безыскусный горшечник
И люди, чьи лица не ищут участья...

Их добрые лица, их руки-колосья
Наполнены звоном цепей молотильных,
Их добрые лица, их спины-колеса
От ветра и скрипа укрыты ватином.
Их поутру ждет неостывшая нежность
До зеркала стертых пустых наковален, —
Единственно где, обретавшие свежесть, 
Их добрые лица себя узнавали…

А я, никогда и ни в чем не узнавший
Лица своего, обнаружил случайно
Подкову, которой доверю изнанкой,
Что жизнь моя все-таки необычайна.

       * * *

Я сам ничей, но — около пути,
Где каждый пеший — все-таки прохожий, 
Ему под ноги родина летит,
И тень ее на бабочку похожа.

Уйти в листву осеннюю до пят
И понемногу родины дождаться.
Забрезжит свет, и бабочки летят
Установить сиротство и гражданство.

Распахнуто, и Севером сквозит.
Брожу в лесу некрашеных скамеек,
Где каждый кустик гибелью грозит,
Но каждый зяблик родину имеет.

       * * *

О времена, достойные молчанья,
Где я бывал, жестокий и печальный.
Ни в песне спеть, ни в камне изваять, 
Но вечность перед вами простоять
Во временах, когда весь труд — воровно 
Таить своей материи лоскут,
Где снег идет и мертвую ворону
В последний путь мальчишки волокут.

       * * *

Вот вы одна на свете белом
В снегу рождественской недели.
Я вас люблю, и нет мне дела,
Что вы весенний плащ надели.
Я вас никак не называю…
Я понимаю. Мне не светит.
Я все на свете понимаю.
Я понимаю все на свете.

Мы у Софии золоченой.
Мы у зеленого Богдана.
Все ходит мимо поп ученый
И смотрит так многостраданно.

— Святой отец, и я говею,
И душу смертную мараю.
Ведь ничего, что я не верю, —
Я все на свете понимаю.

Она в плаще. И дело к маю.
И ей, конечно, не до смерти…
Я понимаю… Понимаю!
Я потому живу на свете.

       * * *

Мы все умрем, но каждому из нас
Дана свобода умирать не раз,
И после смерти жить на этом свете,
И родину печальную любить.
Закрыть глаза, и небеса забыть,
И быть как дети.

Ни тьмы, ни света нет на этом свете.
И после — нет… Лишь родина одна
По-прежнему из всех щелей видна,
И в ясный день ее легко заметить…

Но смерть свою, как землю наших тел,
Вбираем мы по ломтику ржаному,
И нужен только родины надел,
И мертвому нужнее, чем живому.

В глуши небес поставив теремок, —
Одним ножом, не выходя из дому, —
И после смерти буду одинок:
В иных мирах, печальных по-другому.