Аркадий ПАХОМОВ— родился в 1944 году. Учился на филологическом факультете МГУ. Стихи публиковались в «Знамени», «Континенте», альманахе «Поэзия». Живет в Москве.

   Крым
   
Вечер. После дождя.
Черно-бурая пашня,
а за нею, чуть-чуть погодя, —
крест и старая башня.

Слева был виноградник,
пашня — справа,
вдоль не сухие ограды,
речка и переправа.

А над всем этим рос закат,
возвышался плавно и строго,
из него-то, из далека,
вытекала дорога.

На дороге был мягкий иней,
он сгущался, но еле-еле.
Мы несли виноград и дыни
и смеялись, и что-то пели,

и смотрели по сторонам
и вперед на широкое взгорье,
где закатная тишина,
а за всем этим было море.

   Дорога

Ушла в себя дорога, залегла
В пучки травы сухой, в шипучий гравий
И в корни, разоренные дотла
Колесами в расхристанной оправе.
Ушла в себя дорога — в дальний путь,
Ведомая неведомым порывом,
Успевшая чуть выгнуться, свернуть
И набок лечь у самого обрыва.

И выпрямиться, вытянуться в нить,
И продолжаться гладко и покато,
Не упуская вдруг над речкой взмыть
И обернуться мостиком горбатым

Затем, чтоб тут же, в следующий миг
Расположиться на опушке леса
И под его развернутым навесом
Забыться и не помнить дней своих.

Ушла в себя, осмыслив каждый сдвиг
И поворот найдя и пересилив, —
Одна из множества живучих и кривых,
Которые куда ни выводили.

   Песенка
   
Нынче ночью погасла верба, 
нынче зябко в пустых аллеях.
Я смотрю на зеленое небо, 
я лежу на твоих коленях.

Ты меня гладишь долго слишком, 
ты мне кажешься много старше, 
у тебя есть плюшевый мишка,
ты его гладишь точно так же.

     Кавказ
Защелкнуть, записать, запечатлеть, 
на пленке ли, бумаге ли, холсте ли,
пусть не вполне, наполовину, треть,
не мир, не край, а благодать…

Чур, чур меня, Кавказ запечатлеешь, 
устанешь запечатлевать,
устанешь, вымрешь и окаменеешь.
Вологодские стихи
Повседневное лето, июль, долгополая даль,
комариному зною мерещится полдень сосновый.
по озерной глуши разошлась луговая печаль,
что ни день камыши, сыроежки, гнилушки и снова
толковище ручьев и дождями размытая гать,
а по вечному, вещему, сущему пастбищу неба
опускается к нам сокровенная та благодать,
что бывает сродни караваю лучистого хлеба.

Хорошо или нет, если полдень дубовый горбат,
если солнце, как пень на попа, на орла и на решку
и, как стадо волов, все холмы разбрелись наугад
и лежат с облаками и круглой водой вперемежку.

Ни забот, ни тревог, в омутах кочевряжится лень,
от мостков к переправе бредут тополя-одногодки,
и кружит поневоле, и тонет за парусом тень,
и вот-вот опрокинет смоленую выскочку-лодку.

А вокруг тишина будоражит и точит виски.
Углубившись в лощину, деревья застыли в обнимку.
И, рыдая от счастья своей допотопной тоски,
молодые волчата грызут сыромятную дымку.

      Дождь
В линейку, а лучше в клетку, 
глухо, как будто в кадку, 
по жалюзям и решеткам 
и по кирпичной кладке 
срываются полные капли 
на деревянный цоколь, 
размеренно — оп-ля, оп-л — 
простуженный, хриплый цокот. 

На происшествие это 
смотрю сквозь железное сито 
и привкус дождя пресноватый 
губам ощущать приятно.
 
          * * *
Не промолвлю я ни слова
и к руке не припаду,
в Новый год и в Старый Новый
не приеду, не приду,

с плеч твоих не сброшу иней, 
чтобы таял он в горсти,
никакой во мне гордыни —
что ты, Господи прости…

Я свою гордыню прожил, 
как в ангине, как в бреду,
как во сне прожил и все же
не приеду, не приду,

лучше будет или хуже —
не положишь на весы, 
слишком сам себе не нужен
я в последние часы.