Борис Викторов — родился в 1947 г. в г. Уфе. Окончил Высшие литературные курсы. Подборки стихов печатались в журналах “Дружба народов”, “Юность”, “Сельская молодежь”; в альманахах “День поэзии”, “Поэзия”, “Студия” (Берлин). Автор сборника стихов “Каркас” (1979). Живет в Москве.

Под одним небом

Пятеро. Под одним
Небом, как мешковина, пористым, рваным,
где-то на свалке загородной стоим,
живем на равных.

Пятеро. Под одной
крышей сарая
ждем, когда кончится дождь грибной,
добрые, точно в преддверье рая.

Рыщем, через Иню
бежим по мосткам качающимся, как зыбка,
макуху скармливаем стреноженному коню,
стрекозы в цыпках.

Четверо... У стены
дома — уже покинутого отчасти —
молчим, не помним своей вины;
разлукой воздух стреножен, сны
трефовой масти.

Глазницы окон черны, когда
судьба нас, верящих в жребий, сводит.
И нашей молодости звезда
в Иню, как девка шальная, сходит!

Плывет, и дразнит, и помнит всех,
кто, не раздумывая рванется
на скорбный зов и счастливый смех!...
И не вернется.

* * *

Е. Блажеевскому

Тянуло в ночь, в зверинец белоглазых
звезд, что смотрели жадно на него,
как если б распахнулись тыщи пазух
и космоса живое существо
приблизилось, сошло к нему и сразу
облапило со всех сторон…
И протрезвели гости за столом
в дому, где вновь распахнута сырая
окованная изморозью дверь,
и страждет Марс над остовом сарая,
благословив наш век и презирая
своих певцов, как сжалившийся зверь.

1996

* * *

Он здесь, он с нами, горбит плечи,
спешит к подножью по холмам.
В таверне пир, в часовне свечи,
кагор и горе пополам.

Продрог. И если по щетине
судить, в пути уже давно.
Не отвернулись. Пощадили.
И все равно

он там, в дожде, идущем косо,
в прекрасном страшном далеке.
Пирамидальный тополь — посох
в его руке.

1999, май

* * *

Поздний час. Ни товарищей,
ни подруги, ни брата...
Ты среди забывающих.
Наступает расплата.
Оглянусь — два заката
над тайгой и в Арыси.
Как зрачки умирающей
Немигающей
рыси.

Подсолнухи у реки

Блуждал в снегах, заночевал в стогу,
мне мнился юг, подсолнухи стоглаво
толпились на июльском берегу
неведомой реки — у переправы.

Я догадался, что поводырем
у них закат; с окраины тревожной
он их манил огромным фонарем
за окоем — дорогой невозможной.

Подсолнухи толпились у реки,
ступали в воду гиблую по плечи,
и на ветру дрожали лепестки,
как слезы или гаснущие свечи.

В реке неодолимой, нефтяной,
внезапно подступающей под горло,
подсолнухи угрюмой чередой
ступали за фонарщиком покорно.

Толпой, не останавливаясь, вброд
шли через воды на закат кровавый...
Но почему-то не было подвод
обычных и коней у переправы.

Смеркался расширяющийся круг
пульсирующей, сомкнутой оравы...
Но почему-то не было разлук
и долгожданных встреч у переправы.

Я понял, что с окрестных пустырей
подсолнухи сошлись не для забавы,
и содрогнулся — не было людей,
как водится у всякой переправы...
Я утра ждал, в отрепье и грязи,
в безвестности, под крышей небосвода
у переправы взорванной, вблизи
чужой реки; стояла ночь у входа.

Шли по реке, переходили вброд —
подсолнухи, вцепившиеся в плечи
людей, которых нет; водоворот
захлестывал их горла человечьи.

Во сне я думал: “Боже, все они —
прямая ветвь оставшейся на свете
моей всечеловеческой родни,
и за спиной растерянные дети...”

Подсолнухи толпились у реки,
я вместе с ними ждал конца облавы,
и на снегу дымились лепестки,
и обрывался след у переправы.

* * *

Очнусь в некошенной, высокой
траве, как стража, синеокой,
сойду к светающей Оке,
увижу лодку вдалеке,

пойму, припав спиною к вербе,
что одинаково легки
звезда в руке и камень в небе,
и покаянье у реки,

скажу: не плохо б окунуться
в лес околдованный — в Оку,
щекой плакучих ив коснуться...
Да конвоиры начеку.

Путем Харона сквозь деревья
плывут удача и беда,
как лодка с веслами во чреве
по воле Божьего суда.

* * *

Жизнь, завоеванная в драке,
в чужом саду, в глухом овраге;
не подходи, не прекословь! —
неизгладимая любовь.

Обходит Радж Капур бараки,
благословляет мир, и вновь
(“Аб-ба-ррая!”) смываю кровь
в ручье с единственной рубахи.

Афиши, лозунги, девахи,
шпана — приветствуют: “Держись!”…
Незабываемая жизнь.

* * *

Борт смолят, бакланят до утра
моряки со шхуны “Балаклава”.
Хорошо видны прожектора
и в дождевиках погранзастава.

Шторм постайвазовский по ночам
паруса изорванные гонит
в сторону жестоких янычар;
и луна родимая потонет...

Прыгают собаки в гущи брызг,
лижут звезд соленые крупицы,
и готовы горло перегрызть
каждому, кому еще не спится.

Занавешу темное окно,
Разливай, Георгий, по стаканам
доброе домашнее вино,
чтобы не досталось басурманам!