Ирина Дугина — родилась в 1960 г. в Калининграде (быв. Кенигсберг). Окончила театроведческий факультет ГИТИСа и — вольнослушателем — исторический факультет МГУ. Работала литературным редактором в московских журналах и газетах. Автор многих статей по проблемам театра и цирка, а также стихотворных переводов. Стихи публикуются впервые.

Цифирь

Ещё чуть-чуть — и завершится век.
Какие устрашающие даты!..
Штык единицы, устремленный вверх,
За ним в строю девятки, как солдаты,

А следом двойка с кольцами нулей —
Драконом, выходящим на поверхность
Из тайных нор — в сознанье ли, в земле —
Из тех глубин, которым имя Вечность.

В девятке — предвкушение конца,
Тревожность жизни и незавершенность.
В нуле — покой, безликая краса,
Смертельная краса и отрешенность.

Стареет время. Близкий юбилей
Конструкцию из десяти столетий
Придавит жерновами трех нулей
И безнадежно упокоит в Лете.

Поскольку в мире царствует число,
Могильный холодок щекочет нервы,
Чтоб слаще восклицалось: “Пронесло!”,
Когда наступит год 2001-й.

…AUT BENE AUT NIHIL

1.

Поле расчерчено клеткой оград,
роща прижалась к набухшему небу.
Вот он, тебе отведенный квадрат,
яма, открытая мокрому снегу.

Спирт обжигал, но от ветра и слез
только усиливал чувство озноба
и осознанье, что это — всерьез:
траур, гвоздики, толпа возле гроба.

Снег, не касаясь заплаканных лиц,
таял в траве, где лежали лопаты
да металлический титульный лист —
имя и две окончательных даты.

Голос, усмешка, дыханье, судьба —
всё стало прошлым. Жизнь двинулась мимо
непроницаемо-мертвого лба
в ярких заплатах телесного грима.

Маятник стал. “Никогда”, “навсегда” —
эти понятья теперь неделимы.
Ты уже вечен. У нас здесь среда,
ветер и комья кладбищенской глины.

2.

Промозглый день, унылый майский снег...
Так тщательно подобрана погода,
Что верится: забыла о весне,
Оцепенела и скорбит сама природа.

Мысль жалкая, но сердцу дорога,
Когда ты понимаешь, ежась зябко:
Мир нам сочувствует не больше, чем долгам
Своих жильцов — квартирная хозяйка;

Когда и декорация судьбы,
И сценка горя в пасмурном режиме
Вдруг предстают уловкою судьи,
Безжалостной насмешкой над живыми…

3.

Я помню себя, ошалевшей от счастья и муки,
Слепой от обиды, безжалостно нежной и нервной.
Я помню безмерное горе двухдневной разлуки,
Тупое отчаянье помню — разлуки трехдневной,

Когда опьяняла несбыточность горького счастья
И мысль, что любовь — только повод красиво расстаться.
Теперь не поправить, не высказать, не докричаться —
Вот разве придти и в траве над тобой распластаться…

Я помню себя молодой и по-детски отважно
Судьбы не жалеющей ради стиха или там афоризма.
Я многое помню… Да только всё это неважно,
Когда позади и любовь, и обида. И тризна.

4.

Когда переносимей станут дни,
Привычней мысль, что ты уже в земле,
Какие-то безвестные “они”
Порядок наведут в твоем столе.

Внезапный стыд сжимает, как тиски:
Неужто кто-то через столько лет
Найдет мои влюбленные стихи!
Но горше мысль, что их давно там нет.

Как больно мне, что ты их не хранил!
Как сладко — что старательно сберег!
…Твой стол открыт, и кто-то из родни
Лист за листом из ящика берет.

Дачное чтиво

“Ни дня без строчки!”

Лозунг швеи-мотористки

С Бродским вдвоем вечера коротаю,

кроме него ни черта не читаю,

в долгих стихах монотонность черпаю —

это дает мне завод.

Дачные дни, словно книгу, листаю,

сплю до полудня, часов не считаю…

Мне бы с налету, подобно Чапаю,

взять эту жизнь в оборот!

Бродский подобен медлительной пытке —

мастер куделью запутывать нитки

в ткани трехсложной. Ишь, петель в избытке,

нет бы попроще строчить!

Морщусь, но не оставляю попытки

рифмами сшить своей жизни пожитки —

признанный способ остаться в убытке,

чтобы себя излечить

от застарелой, заслуженной лени,

мыслей о вечном отсутствии денег

и неспособности стихотворений

кроя судьбы перешить.

И буратиною, спящим в полене,

дремлет во мне гладиатор-бездельник,

знающий твердо, что смерть на арене

легче, чем жизнь, пережить.

* * *

Ночь дальних поездов. Тревожный запах —
Дорог и ветра крепкий перегар.
Из снежной мути возникают наспех
Летящие огни по берегам,

Обрывки мест, обрубки… И чужая —
Строки короче — жизнь. Напрасный зов!
Ночь дразнит, бесконечно ускользая,
Ночь, долгий спутник дальних поездов…
Перроны. Ожидающие в залах.
Размеренный цветной водоворот.
Снег. Стук колес. И нестерпимый запах
Случайных судеб и чужих дорог.

Пасьянс

На снегу, желтоватом, как ватман,
Пятна солнечной акварели.
Город взмок в одеянии ватном
И капелью исходит в апреле.

Летом крыши обветрены солнцем,
Тротуары прозрачны под ливнем.
День насыщен бессилием сонным,
Пахнет детством и зноем пчелиным.

В феврале — пробужденья истоки,
Передышка для нового старта.
О февраль, замирающий в стойке
Перед яростным натиском марта!

Нежный месяц зеленого неба,
Продувного весеннего ветра
И надежды, питающей немо
Соком жизни древесные недра.

Жизнь — случайный набор впечатлений.
Тасовать их огромное счастье.
Редкий козырь еще вожделенней,
Если прячется в бросовой масти.

Драгоценная эта колода
Для того и дается с рожденья,
Чтоб полетом казалось паденье
В пустоту временного колодца.

Песенка

Снова в Малиновке август
пахнет арбузною коркой.
Псы мои Аспид и Альбус
мчат вдоль забора за кошкой.
Еду по улице рыжей,
ливнем распаханной косо.
Чавкают глинистой жижей,
в лужи сползают колеса.

Не прививается лето
нашим осенним ландшафтам,
небу угрюмого цвета,
полю, понурым лошадкам,
мокрой полыни... Но к даче
плавно свернула дорога.
Я подзываю собачек
и открываю ворота.

Снова в Малиновке август
тяжко вздыхает о зное,
псы мои Альбус и Аспид
дружно несутся за мною.