Анатолий Богатых — родился в 1956 году. Окончил Литературный институт Союза писателей. Стихи печатались в журналах «Литературная учеба», «Смена», «Сельская молодежь», в альманахах «День поэзии», «Поэзия», «Тверской бульвар», «Теплый стан» и др. Рассказы опубликованы в альманахе «Свой голос» (Иркутск). Живет в Москве.

          * * *

Бывает, молча куришь без огня,
читаешь иль клонишься над работой,
и вдруг негромко позовет тебя
невидимый и неспокойный кто-то.
И представляется полупустой вагон,
слезятся стекла и поля в тумане,
кочевье громкое проснувшихся ворон, —
всё-всё, что сердце жалостию ранит.
На переезде одинокий дом,
бельё намокшее (хозяйка позабыла),
уже рассвет, но ни души кругом —
всё-всё, что сердце Русское любило
и любит, ревностное, поверяя снам,
за безысходность бытия земного,
за безнадежность, за тоску, за срам
минувшего…
		                Не надо мне иного!
Вот  э т о  Родина. Куда ей без меня?
Куда мне без нее, на край ли света?
(Ты молча куришь, в доме нет огня.)
Я знаю, что тебе курить до света,
молчать и думать, дожидаясь дня,
и спрашивать её…
		               	И ждать ответа.

          * * *

...Тусклый день в декабре до конца поминать:
ветер пылью морозной сечёт по лицу,
а тебе в чистой, смертной рубахе стоять
на Семёновском — людном казённом плацу.
А потом в Заишимье ещё тосковать
и Сибирью брести, кандалами бряцать,
вспоминать запотевший спасительный крест —
и в народе и вере спасенья искать,
озирая густеющий морок окрест
(кружат бесы, кривляясь, — и прячась во тьму),
и к народу и к вере, спасаясь, идти.

Но в прозрениях трезвых метаться уму:
ничего не спасти,
не спастись никому...

          * * *

Сколько зим, сколько лет и который уж год
без креста, без звезды по могилам...
И всё полнится список калек и сирот.
Что в тебе бесновалось, незлобивый род,
что вело тебя веком постылым?

Ах ты, горькое горе, людишки-людьё,
Русь моя, пьянь, да рвань, да тоска, да тоска без предела.
Помрачась, отдала на закланье в гадьё
его белое Царское тело.

И для горстки ушедших в поход Ледяной
чёрный саван в приданое шила,
и, утративши веру, глядела с мольбой,
как по мглистым степям, над казачьей рекой
ищет смерть в искупленье Корнилов.

Мы прекрасной земли
уберечь от врага не смогли,
тёмен край наш и дик,
запустел Богородицы дом, —
только как мы с ума не сошли,
только как мы с ума не сойдём,
видя смертные корчи единственной этой земли!
И одно нам осталось: хранить наш великий язык,
чтобы дальний потомок наш мог
ведать смысл давних слов в своей светлой и ясной дали —
муки, совесть и Бог.
          * * *

День за днём усталость множа,
год идет, клонясь к закату, —
вот ещё небыстро прожит —
бесноватый, вороватый.

Каждый день живёшь как можешь,
всякий день одно и то же,
то ли жвачка, то ли каша:
те же рыла, те же рожи —
и один другого краше —
юдофилы,
патриоты,
русофобы,
идиоты —
всё смешалось в доме нашем,
полно всё кипящей злобы.

(Ты же понял — жизнь проста,
много муки — больше света).

Да кому сказать про это,
если нынче правит светом
расписная пустота:
то чернуха, то порнуха,
а точнее — шабаш духа
вдруг воспрявшего скота?
И свобода — от креста.
Вот придумали игру...

(Ты и здесь не ко двору).

          * * *

...Пугливой мыслью не объять
разор-беду в родимом доме.
Опять страдать, опять стоять
на перепутье, на изломе.

Умы во мгле, сердца во зле,
но мы стоим себе, не тужим.
В какой стране, в какой земле
живём, какому Богу служим?
И не пора ль забыть слова:
народ державный, сила, воля? —
ликует гордая Литва,
Орда бунтует в Диком Поле.

А мы под сволочью живём
который год — и долги годы!
И обернулось тёмным сном
безумье гибельной свободы.

Кто проклял нас? Кого винить
в судьбе расхристанной? Откуда
считать позор — и хоронить
самих себя, но верить в чудо?

...И неизжитый детский страх
меня туда ведёт, где злая
стоит звезда сторожевая
в суконном шлеме — на часах...

  Прямая речь

Правя жизнью моей, ты мне сердце изводишь
и диктуешь мне волю свою, как привык.
На какие этапы меня ты уводишь,
наш великий, могучий, прекрасный язык?
Ты почто мне велишь отойти от смиренья,
бросить душу и тело в смердящую пасть?
Эта власть — от Небес, ну а если от беса,
всё равно — попущением Божиим — власть.
На костях да на кровушке — (эти ли, те ли —
всё едино) — вздымаются вестники зла.
Одичалые кони над бездной взлетели,
птица-тройка летит, закусив удила!

...Попривыкли к стыду, притерпелись и к боли.
Долгий век нескончаем, и мука всё длится.
Все мы ходим под Богом, но дьявольской волей
этих как бы людей
опаскужены лица.

          * * *

...Теперь всё чаще представляю:
однажды ночью смертный сон
ко мне придёт, — и станет явью
погожий полдень похорон.

И странно думать мне о том,
что этот рай и этот ад,
весь этот мир —
“Под сим крестом...”, —
что жизнь моя — вся целиком
вместится в прочерке меж дат...

          * * *
                                                                  
Вот и кончена жизнь, остаётся тебе — доживанье.
Судный час твоё время отмерит в бесстрастных часах.   
И потянутся дни, как года, без числа и названья.
Осень правит разбойничий бал свой в окрестных лесах.
Первый иней сребрит желтизну тропарёвского поля.
Первый шаг и неровен и робок. И с дрожью в руках,
виновато и тихо ты из дому выйдешь на волю.
Вот и сыграна жизнь, оставаться тебе — в дураках.

Что же завтра? Снега, до следов и тропинок охочи,
горечь первых затяжек, обрывки какого-то сна,
приполярные дни, паутинные липкие ночи —
всё, чему ты когда-то учился давать имена —
без эпитетов этих 
			(...в мерцающем отблеске детства,
в невозможном моём, где упругого света струя
проливалась с небес...)
			И в слезах над строкой оглядеться, 
над щемящей строкой: “Неужели вон тот — это я?!”. 

Это я. И шутница-судьба, обручась со стихами,
вдруг предстанет в такой наготе, что вдвойне подивись:
как ты мог сочетать вперемешку со светлыми снами
и беспутство, и ложь, и нелепую тёмную жизнь?
А слова твои — только слова, — и не лучшей из женщин 
диктовались они, твои годы бездарно губя
в обоюдной любви, как мечталось (ни больше! ни меньше!), 
но жестокою Музой, по свету водившей тебя.
          * * *

...Нерастраченным чувством темнеющий взгляд,
ворожба и пьянящее таинство слов.
А над нами февраль, и вполнеба закат,
и узорочье дивных седых облаков.

Улыбнувшись светло (“Не судьба?” — “Не судьба!”), 
расстаёмся. И прядь дорогую со лба
уберёшь под платок. Как мы врозь проживём
в одиночестве долгом с другими? О том
знает Бог,
да полночная эта тетрадь,
да вот эта — твоя поседелая прядь...

          * * *

...Что же до времени суток, то я выбираю ночь.
Покров её темноты, шуршащее чёрное платье.
И радость свободных тел, когда все одежды — прочь,
и солоность спелых губ, и жадность слепых объятий.

Когда искажён любовью и страстью нездешний лик, —
не властвует строгий ум, но царствует тело мудро.
Ещё потому, что радостен светлый, усталый миг,
когда после душной тьмы
всегда наступает утро...

          * * *

...Когда ушедший день зарёй обужен,
когда длиннеет список злых обид,
и жизнь не в жизнь, когда душа — обуза,
а под ладонью сердце близкое болит, —
ты слышишь звук, то стих диктует Муза.
О счастье наше, Русский алфавит! 

Ночным огнём в глухих дорогах дальных,
глотком воды на выжженном песке —
пьянит меня мелодия печальных  
слов нескольких на отчем языке...
К  России

...Когда в забавах праздного ума
прошла не жизнь, но ощущенье жизни,
когда в пределах сумрачной Отчизны
истаяла имперская тюрьма,
хоть прочен был её тройной засов —
родной пейзаж  эпохи тупиковой,
и в славословии рифмованном глупцов
уже слагалась песнь о власти новой,
и срамословье — гордость наших дней —
сливалось с ним одним гудящим хором 
(как выблядки над матерью своей,
они глумятся над твоим позором,
торгуя им в базарный шкурный день,
на торжествах и торжищах ликуя), —
ужель твоя тоскующая лень
не оскорбилась? пропадает всуе
ещё живая поросль — всё равно?
ужель тебе до века суждено
оцепененье мёртвое одно?
а эти цепи новые легки?

...Среди пустой словесной шелухи
родная речь и острое словцо
блеснут порой, — и вечные черты
вдруг оживят застывшее лицо. 

Покуда жив язык — жива и ты.

       Ремесло

...Как будто бы вымер мир, живёшь в пустоте и боли,
как будто в пути заблудясь, забрёл в языки соседние, —
никто не звонит, не пишет, не зазывает в застолье;
и деньги почему-то всегда последние.

Но всё не так уж и плохо в юдоли зыбкой:
не рано смеркается, стол под тетрадью гладкий,
в полночь с экрана подарит нежной улыбкой
Мария, открывшая для себя прокладки.
Радуясь за неё, закуриваешь сигарету,
пересекаешь лист одинокой ночной дорогой,
четвёртую чашку чая заваривая к рассвету
(чай, к сожаленью, не водка — не выпьешь много).

Редеет воздух светлеющий, становится ветер строже.
Ликует душа — и нынче уже не сомкнуть уста, —
такая грусть разлита, печаль в Океане Божьем,
такие в нём растворились радость и чистота!

В тех областях, где свет рождается, смертный не был,
но, от земли отрываясь, дух наш стремит туда,
где жадной зарёй прокушен край рассветного неба,
и где одиноко стынет утренняя звезда.

Но вот наконец и слово — певуче, легко и споро —
ложится в строку, — и мыслью уловленный мир помечен.
Когда б вы знали, из какого сора...
Но это сказано любимейшею из женщин.
                      
          * * *

...Года томясь бездомьем, одиноко
выносишь муку мыслей невозможных.
Судьба неодолимая жестока, —
как может быть лишь женщина жестока.

Так много было слышано попрёков,
и клятв бессмысленных, и обещаний ложных!
Не слушая советов осторожных,
уходит сын своим путём далече.
Поймёт и он с годами: путь конечен,
и жизнь проживший — жизни не узнаешь.

Один и наг родившись, — умираешь
таким же. Правит смертная истома.

...Но есть дорога близкая. Под вечер
ликует хор торжественный. Знакомо —
и сладко пахнет ладан. Тают свечи.
Покой и мир в душе.
И  ч у в с т в о  д о м а.
Ночью
Вот моё сердце. Возьми и спрячь
в ладонях своих ласкающих.
Как этот мрак над землёй горяч,
безжалостно обжигающий!
Жил неумеючи, что-то кропал;
петляла судьба некроткая.
Боже мой Господи, я и не знал,
что жизнь такая короткая...
Господи Боже мой, помоги
мне перемочь уныние!
Что мне друзья мои, что враги —
там, где душою ныне я?
Там я один. Только Ты со мной.
Веруя в милосердие,
перепишу этот путь земной
детской —
	из самого сердца —
		слезой
с раскаяньем и усердием.

     Сумерки
	 
...Свет фонарный, неверный рассеянный свет,
распластался в листве заоконной осины,
чёрной ветки в стекле начертав силуэт,
усечённой её половины.
По углам, 
у гардины, 
где копится мрак,
стих мой плачется чистою горлинкой.
И пора бы писать, 
да руки не поднять,
да с постели не встать...
Всё же этот барак —
не парижский чердак
и не милая Русская горенка.
В этой комнатке злой —
неприютной, чужой,
где давно не белённый навис потолок,
где обои со стенкой расходятся,
я грущу не один —
надо мною мой Бог,
Пресвятая моя Богородица...

          * * *

Нынче день бездонно светел,
над другими днями — главный.
Что тоскуешь, что невесел, —
али ты не православный?
И глядеть не наглядеться —
купола поют!
И сладко
пахнет медом, пахнет детством
пряник с тульскою печаткой.
Лишь смотри, молчи — да слушай,
как ликует вестью дальной,
сердце лечит, правит душу
колокольный звон Пасхальный!

          * * *

Пыльный воздух недвижен в дряхлеющем доме,
глохнет снулое время в застывших часах.
Хорошо бы припомнить в посмертной истоме
эти блёклые дни, эти ночи впотьмах.
...И, себя навсегда средь людей затая,
не спеша никуда, разочти что осталось:
лишь немногих страниц невесомая малость,
лишь к себе самому предзакатная жалость, 
лишь постылые стены чужого жилья.
Далеко протянулась голгофа твоя!
Одиночеству вторит судьбы твоей слепок.
Сирых Русских стихов обрывается вязь.
И по ним проходя, улыбнись напоследок,
никого не виня —
              	и на жизнь
	                    	не сердясь...