* * *
С крючка сорвавши макинтош,
Разгневанный — сказал сурово:
— Ты полоумная, ты врешь,
— Ты ненадежна, будь здорова.

— Прости меня, — скажу. — Прости.
— За что?
— За всё. (Мы будем кратки).
За то, что я взялась расти
Назло первоначальной кладке.

— Единодушье есть обет.
А ты изменчива как линза.
— Но разве мы в ответе (нет)
За ранний огнь максимализма?

    Я в рост пошла.
            — Да ты ж как яд
Съедаешь тех, кто постоянней.
И прочь, а на тебя глядят
Руины обоюдных зданий.

— Неправда: я держала речь
Навек... Я не была лукава...
— Ты больше ни вещать, ни жечь,
Ни трогать — не имеешь права!

...Замечу: этот разговор
В просветах ужаса и дрожи —
Не о любви (иной узор) —
О дружбе. Что нам делать, Боже?
 

* * *
Всё равнодушней, всё аморфней,
Всё плоше сбивчивая кровь...
Тебя преобразят, как морфий,
Моя жестокость и любовь —

Ненадолго. И снова ломка:
Тревоги иволга: врага
Сварганить: голосить негромко,
Покуда радуга-дуга

Взойдет над кровью, как над рябью
Узорной: озеро... осот...
Игла — и гибель! Душу рабью
(Твою, спесивец) не спасет

Умышленное зазеркалье,
Правдоподобное
                                    как ложь.
...Ты былью был. Тебя украли.
И мне ль распутывать грабеж?

 
****

Когда ты там один... Когда с улыбкой мрачной
Пластинке говоришь, как девочке: “Играй!” —
Я брошена, как мяч у изгороди дачной
(Уехал, позабыв заколотить сарай),

И в изморози я — ненужная — зимую,
И лгу сама себе, что сторожу жилье,
И слушаю звезду, огромную и злую,
Но все-таки мою... Я слушаюсь ее,

Родную сироту среди чужих созвездий
(Возможна параллель, но нет, остерегусь)...
О, стол на Рождество — напротив у соседей,
Где свечки, и пирог, и золотистый гусь, —

А ты паришь во тьме, а я лежу в канаве,
Как пионерский мяч... Сколь мощен человек,
Когда с библейских дней его не доконали
Разливы страшных бед,
                        и катастроф,
                                    и рек!

 
 
* * *
Кто там — Кащей или добрый колдун?
Красное солнце над черными елями.
На голове моей, видишь, колтун:
Я не расчесывалась неделями.

Солнце нежданное — выкормыш тьмы.
Ретироваться и прятаться некуда.
Жду откровения, чуда, чумы,
Напоминая невесту и рекрута.

Треснули от напряженья очки.
Стая взлетела — воронья и галочья.
(О, неужели — опять в новички
И в персонажи из Федор Михалыча?)

Да. Не получится выжить в норе —
Только в миру, обязательно в мороке,
Где вместо точек — сплошные тире
(“Авторский список”, как скажут текстологи).

Если кипит, то бежит молоко...
Видишь: кипела — бежала — не выросла.
(Не уходи и теперь далеко,
Детская жажда загадок и вымысла.)

Кто там — вещун или злой чаровник?
Пряди расчесаны. Кофта парадная.
...Снова берется писать черновик
Жизнь окаянная,
            жизнь ненаглядная.

 
Коней апреля
                         О. Сидельниковой
1
Чудь чудила и меряла меря...
А сегодня, на пике весны,
Провокация русского хмеля
Насаждает кустистые сны.

Самолеты летят на Чикаго:
Ну и я, никуда не летя,
Не в таких воздусях ночевала
Полудревнее полудитя.

— Собирай сундуки-саквояжи.
И вперед, и не мучайся даже:
Мне достанется больше вина!
Без конца и без краю весна.
2
А в конце апреля
               мы съездили на кладбище...
И, представь, снегирь красногрудый
               сидел на служебной табличке.
Задержался или вернулся?
И впрямь — изобилье пищи:
               Куличи размокшие, пасха, изюм, яички.

Мы сажали с Олей рассаду,
               водой казенной
Поливали тугую землю,
               а тряпкою терли даты...
И горело красное солнце
               над грязной филевской зоной:
Видишь, жизнь уходит, но ей не кричат “Куда ты?”.

Наведя порядок
               мы долго еще плутали.
Имена чужие и числа
               распутывая как нити...
— О, мои снегири и люди,
               летите в любые дали,
Но пока живите, но только повремените.
3
Морок кончился, ура:
Гимн сыграем на баяне,
Даже если жизнь — дыра,
И мура, и куча дряни.

Будем в “классики” играть,
Будем в “ножички” сражаться,
И на солнце загорать,
И в озерах отражаться,

И ходить, чеканя шаг,
В неотглаженной одежде...
— Ненавижу! Сам дурак, —
Я чуть что кричала прежде.

А теперь скажу: — Прости.
Дура — я. Отныне будем
Петь,
               и гибнуть,
                              и расти,
Свет не застя добрым людям.

 
***
Так, благость и милость (Твоя) да
сопровождают меня во все дни жизни
моей, и я пребуду в доме Господнем
многие дни.
                         Псалом 22.
Эй вы, мои друти-вороги,
               всё жрете, хитрите, пляшете?
Ну, нетушки: злому сборищу
               даю от ворот поворот.
Господь меня успокоит
               на злачной, зеленой пажити
И за руку к тихим водам,
               как Пастырь (бочком), сведет.

Да, Он мою душу морит,
               чтоб стала блаженно-крепкою,
Он правдою озаряет,
               как лампою, путь земной...
Пускай дорога к вершине
               репьем заросла с сурепкою,
Я их не боюсь, поскольку
               Твой посох теперь — со мной.

Я — грешная, я — пропащая,
               я мечена злыми шашнями,
Но даже мою макушку
               Его умастил елей.
Мне с Ним хорошо, — как в детстве,
               пока мы в ладу с домашними...
О, жить бы в Господнем доме —
               чем далее, тем светлей!