Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2018, 63

Чёрная вдова

Рассказ

 

Полагаясь на многочисленные отзывы, для отдыха мы выбрали Камбоджу и с первых дней пребывания были очарованы и потому по первой были доверчивы, как дети. Впоследствии нам довелось увидеть шалаши из картона, женщин в рваном тряпье, голодных детей; бесплотных наркоманов, нашедших в этой жаркой стране себе погибель, и мы были вынуждены скорректировать первые впечатления. Стало понятным, что в этой стране, как и в иных других, мы можем встретить людей отзывчивых, добрых или коварных и таящих злой умысел с той же вероятностью.

Поэтому в тот миг, когда мы впервые встретили Романа, наши взгляды скрестились: настороженные, внимательные, упругие, как выглядывающие из травы гепарды. Он неуверенно спросил:

– Выпьем?

Что прозвучало немного дико посреди разноголосого гвалта. Голова кружилась от разноцветия вывесок. Цвета́ всех рас переливались гирляндой. Краснокожие зазывалы соревновались с чернокожими. Желтолицые коммерсанты важно прогуливались, а белые туристы чему-то все время улыбались. Всюду сновали поджарые дворняги, иногда вскидывали носы, ловя запахи и что-то выведывая. Оглушительная какофония из разноязыких песен накрывала весь этот сброд.

В пустующем кафе он был с очаровательной чихуахуа на груди. Нас опаляло немилосердное солнце. Все вокруг плавилось ослепительным светом, а он стоял в оцепенелом полумраке, возле маленькой школьной доски с русским меню, служившей заведению вывеской. В грязных шортах, нестарый ещё, крупный и загорелый мужчина.

Speak English?

– Говорим, – ответил я за нас.

Он кивнул, зачем-то уточнил:

– Русские?

Мы с женой переглянулись, и я снова ответил за обоих:

– Из Казани.

– Зайдете?

– Не откажемся.

Он усадил нас за стол и угостил местным самогоном, довольно приятным на вкус. Мы заказали борщ. Жена хозяина ухаживала за нами. Она была кхмеркой, но он называл её Соней. Соня была хрупкая и улыбчивая. С мужем безбожно флиртовала и переигрывала, как актриска в эпоху театрального упадка.

Роман восседал на маленьком стуле, словно персидский шах, гладил собачку и молча следил за уличным движением. Он ждал, когда мы закончим обед и только когда считал нужным, по какому-то одному ему ведомому наитию, разливал из серебряного чайничка по резным каменным стопкам золотистый «меконг»[1]. Мы выпили по третьей, когда собачка закапризничала, завозилась и, цапнув хозяина, наконец, смогла вырваться.

Дита, Дита!

Он привстал, не обращая внимания на нас и на царапину, рубиново заблестевшую на животе. Дита подбежала к выходу, завиляла распушенной кисточкой, мгновенно приковав к себе несколько сверкающих псиных глаз. Роман по-медвежьи метнулся, и Дита, почуяв опасность, не глядя сиганула в дальний закуток, где звенела посудой Соня.

– Вот так, домой, иди-иди, – ласково ворчал Роман, возвращая грузное тело на свое место за столом.

Из закутка выглянула встревоженная жена:

– Что такое?! – коверкая слова, спросила она.

– Опять облизывается, развратница, – пожаловался он и прикрикнул: – Смотри за ней, чтоб не удрала! Шкуру спущу!

Роман непринужденно опрокинул стопочку и разжег кубинскую сигару.

– По делам?

– На отдых. А вы какими судьбами?

– Работал в посольстве по контракту поваром, решил остаться. Восьмой год уж.

Мои мысли занимала Дита, да и поведение хозяина показалось странным.

– Хорошо здесь?

– Вот здесь уже, – безмятежно ответил Роман и коснулся кадыка ребром ладони. Но было в этой безмятежности, как и в жесте, что-то тоскливое. – Домой хочу, в Питер. Мо́чи больше нет.

– Что же вам мешает?

– Соня не хочет. Скучно, говорит, у нас. И холодно. Бар ей жалко.

– Жалко, – звонко отозвались с кухни.

– Тебя не спросили! – крикнул Роман. – Покупатель уже есть, сезон доживем и свалим отсюда.

– Я маму не оставлю, – таков был смысл последовавших неразборчивых слов.

– Ну, оставайся. Мне-то что.

– Ах, так?!

Соня вышла к нам, вытирая о фартук руки и одновременно сдувая челку со вспотевшего лба, и что-то заверещала на родном языке. Мы не понимали ни слова, но суть уловили. Кхмерский несколько напоминает птичьи звуки и чаще всего похож на соловьиную трель, а в тот момент это был резкий клекот. Она трепыхалась точно птица, но вдруг в её тираду вплелся заливистый радостный лай. Роман вскочил:

– Ну, вот, прошляпила…

Соня обмерла. Роман бросился на улицу, расталкивая прохожих и зевак. Несколько минут ловил Диту, а когда вернулся, схватил Соню под локоть и утащил на кухню. Почти сразу оттуда донеслись сочные шлепки. «Вот тебе! Будешь еще? А? На, вот, еще!» – приговаривал хозяин, и после каждого шлепка доносился либо скулеж Диты, либо всхлипы его жены. Скандал был громкий. Мы не знали, что предпринять, но к нашей радости вбежал молодой кхмер, который, как выяснилось впоследствии, владел баром по соседству. Судя по тону, вошедший потребовал что-то, впрочем, вежливо. Немного погодя, оправляясь на ходу, вышла чуть помятая Соня с пачкой купюр в руках. Она передала деньги, и парень ушел.

Роман вернулся к столу, раскурил остаток сигары.

– Не могу без нее, прикипел. Чуть что – боюсь, трясусь, ведь кроме нее никого нет у меня.

Мы с женой удивились. Я едва удержался от вопроса.

– Она девочка-то хорошая, дуреха только маненько. Вы думаете, не жалко мне? Еще как жалко, она ж… – он поднял над столом сильную широкую ладонь, – почти целиком помещается, а ночью залезет на шею – ей-богу шарфик – и спит. Утром проснется, оближет нос, разбудит. Конечно, жалко, только ничего с собой поделать не могу, тревожусь … – и взволнованно закончил, – я выхаживал её, вы не знаете… ей и недели не было…

На этом тема была закрыта, и далее разговор потек на удивление весело и легко. Узнав, что мы никогда не пробовали змеиную настойку, он посчитал своим долгом угостить нас и отправил гонца в лавку. Могло бы показаться странным, но, невзирая на скандал, Роман оставил по себе приятные впечатления как радушный и гостеприимный хозяин. Его поведение и вообще некоторую чудаковатость можно было объяснить тоской по родине. Кроме того, мы не знали, как этому большому, в сущности, добродушному человеку довелось жить, что довелось потерпеть, в чем разочароваться – это были непраздные вопросы, судя по тому, что, имея какую-никакую жену, а по-настоящему привязан он был лишь к легкомысленной безобидной собачке.

Он не хотел отпускать нас и на прощание уверял, что отныне мы друзья и, следовательно, не должны платить за гостеприимство. Конечно, мы не стали злоупотреблять добротой.

Прошла неделя. У нас оставался последний день. Мы арендовали байк и чуть свет отправились вдоль побережья к «золотым львам», чтобы покутить напоследок, а возможно и покатать за покерным столом. До цели оставалось немного, когда спустило колесо. Причиной оказался саморез, неизвестно откуда взявшийся на дороге. Местность была пустынная, но, видимо, нам повезло: остановился попутный байк с фургончиком и двумя молодыми кхмерами. Жара стояла за сорок. Не торгуясь, я отдал пять долларов, и нас вместе с байком доставили в автомастерскую, где пообещали залатать резину за час.

От автомастерской до «Очутеля»[2] было рукой подать, и, вспомнив о Романе, мы решили попрощаться. На уличной пляжной полосе – так это называлось на карте – было тихо и безлюдно, и только одинокие мусорщики, подбиравшие с земли банки и фантики, лениво ползли от пляжа к центральной кольцевой развязке. Мы неторопливо шли обочиной. Как бывает в малоизученной местности, наши взоры, словно спеша норовили перескочить горизонт. Сначала показалась кровля из пальмовых веток, потом появились бамбуковые стены. У входа стояла на треноге та же школьная доска, но теперь на ней красным мелом были выведены английские буквы.

Стойка, за которой принимались заказы, пустовала. Где-то на заднем дворе слышалась неясная возня. Мы не стали громко заявлять о себе, решив просто обождать. Тут до нас донеслась мелодия с мобильного телефона, и мы обнаружили, что за крайним столиком сидят двое мужчин. Один из них был ещё молод, но болезненно бледен. Он вышел на дорогу. Наверное, был какой-то конфиденциальный разговор. Не сказать, что парня пошатывало, однако ленивый клочок целлофана, гонимый слабым морским бризом мимо нашей богадельни, определенно имел с ним сходство.

Второй был стройный, мускулистый, по моде одет и пострижен. Ко всему он был красив холодной нордической красотой. Умные серо-голубые глаза равнодушно и плавно отметили нас и спокойно оставили, возвратившись к своим каким-то глубоким раздумьям.

– Может, пойдем? – спросила моя женщина.

– Ну, раз уж пришли, попрощаемся с Ромой, – сказал я.

Красивый мужчина снова взглянул на нас без любопытства.

– Вы, видимо, пришли к Роману?

Голос его был академически сдержан и приятен.

– О, вы русский! – обрадовался я.

– Эстонец. Меня зовут Энтони. – Предусмотрительно дождавшись, когда я представлюсь, он сказал. – Рому похоронили.

– Как?! Когда?

– Пять дней назад.

– А что произошло?

– Говорят, сердце.

Трудно объяснить, но я был в смятении.

– Не подскажете, где его могила?

– Тело кремировали. – Предваряя мои эмоции, погодя он добавил. – Здесь так принято. – Я молчал, и он, может быть, желая как-то смягчить эффект, который произвела трагическая весть, сказал ещё: – Жаль, мы каждый день завтракали вместе. Миша, – Энтони посмотрел на болезненно-бледного парня (тот все ещё говорил по телефону) – будет скучать. Он тоже из Санкт-Петербурга. Рома часто помогал ему.

Пришел парень – владелец соседнего бара, неся ящик разнородного импортного алкоголя. Он встал за стойку, положил в кассу мелочь для размена и стал педантично расставлять бутылки, совмещая их по цвету, виду и объему. Наконец, мы увидели Соню. Она приветливо и ласково с нами поздоровалась, спросила, как дела. Мы немного поболтали, попрощались со всеми и покинули кафе. Мусорщики уже были далеко. Мы направились вслед за ними к центральной кольцевой развязке, но прежде, на противоположной обочине в тени увидели с десяток отдыхающих псов, поверх которых, распушив кисточку, солидно восседала чихуахуа.



[1] Местный самогон, названный по одноименной реке.

[2] Название пляжа

Версия для печати