Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2018, 62

«Мениппишки»

Внеисторические эпизоды

 

Памяти борцов
с обстоятельствами
времени, места и действия.

Мениппова дубина

Менипп, чье имя упомянуто в заголовке и цинически заключено в скобки, сам был большой киник и измышлял сатиры, именуя их «Мениппеями», в которых гонял своих соотечественников почем зря с Олимпа в Аид и обратно. Даже дубиной для этого обзавелся.

Так, с дубиной, его Данте и встретил в чистилище, где Менипп застрял после перестройки античных потусторонних сфер. Данте поклонился издали, но оценив дубину, ближе не подошел и не упомянул Мениппа в своих знаменитых путевых заметках. А Менипп в чистилищном кругу широко известен. К нему и Андропов заезжал по дороге в ад. Секретарем ЦК приглашал, но Менипп кинически отказался – у нас, дескать, спокойнее, чем в вашем Сы-Сы-Сыр. И оказался прав.

Киники часто оказываются правы, потому и встречаются нам в чистилище.

 

 

Анекдот из жизни Хармса

Даниил Хармс сел однажды за стол и сочинил заголовок «Внеисторические эпизоды». Посидел-посидел и подумал: «Чего это мне внеисторические анекдоты писать, я уж лучше историческим займусь, а внеисторические пусть, вон, Петраков пишет, зря что-ль сосед. Все эти соседи – существа внеисторические, ещё в пещере досаждали».

Зашёл к Петракову. «Дерзай, – говорит, – сосед!»

Петраков намек осознал и неожиданно плюнул в Хармса. «Так вот она, внеисторическая сущность дерзания!» – озарило Хармса. Так светло озарило, что даже и не обиделся.

 

 

Яды

Один из злокозненных Борджия, опасаясь быть отравленным завистливыми соседями, которых, заметим, сам травил без числа и меры, решил, подобно Митридату Понтийскому, приучать себя к ядам. Начав с малых доз, ежедневной практикой достиг он того, что перешел на питание чистыми ядами.

Тут-то он и был злодейски отравлен Берия, подлившем ему в чашечку утренней цикуты парного молока.

Злодейство изобретательно, неотвратимо, и времени неподложно.

 

 

Происхождение

Ленин происходил из древнего дворянского рода, восходящего к австралопитекам, род Гитлера восходил к неадертальцам, а Сталина – к питекантропам. Разного происхождения были эти знаменитые деятели, а принадлежали к одну семейству гоминидов. А с гоминида что взять? Он и в Африке гоминид.

Как и мы с вами.

 

 

Из Рильке

Поэт Рильке служил секретарем у скульптора Родена и подметил, что Роден работает не как человек, но как природа.

В России общество пришло в восторг от рильковской мысли, поэты так просто в обмороки валились. А как революция подошла, похватали все, кто что мог, кувалды с молотками, да зубила, да резцы с ножами – и давай друг над другом работать, как природа, пока и от людей, да и от самой природы одно безобразие осталось.

А и на Рильке любопытно бы взглянуть, поработай над ним природа роденовскими инструментами.

 

 

Соната

Известно, что Ленин, которому ничто человеческое не было чуждо, проводил досуги в имении «Горки», где выезжал по ночам в каталке на террасу и выл на луну. Менее известно, что потом он умер и сочинил «Лунную сонату».

 

 

Боярская участь

Боярин Ромадановский качался как-то голым на трапеции в театре Мейерхольда, упал и сломал ногу. Его потом Петр Первый пристроил в Преображенский тайный приказ. Вот где Ромадановский ног наломал!

 

 

Сыновья судьба (триптих)

Художник Репин взял однажды большую палку, да и убил своего сына. Потом картину написал. Так и называется: «Иван Грозный убивает своего сына».

 

***

С этим сыном еще история произошла: только папа по нему палкой заехал, как вдруг какой-то маньяк подскочил – и всего папу ножом изрезал. Сыну – что, он и ухом не повел, а вот папа был возмущен страшно и требовал немедленной реставрации.

 

***

Но чтобы уже никогда к этому сыну не возвращаться, надо добавить, что художник Репин с годами слегка фиолетовел и все пытался переубить своего сына пофиолетовей, пока того совсем не отобрали.

 

***

Но пришлось вернуться. Новый ненавистник напал недавно на папу с сыном,  как на злостных исказителей истории.  Так уж русский человек устроен – после бутыльца всегда его на идеологию тянет.

 

 

Стук в дверь

Пришли в 1918 году ночью арестовывать гражданина. Постучали в дверь – а он от страха умер.

Пришли в 1924, постучали – а он опять умер.

Пришли в 1928 – умер. В 1934 – умер, в 1937 – умер, в 1941 – умер, в 1946 – умер, в 1949 – умер.

Пришли, наконец, в 1952 – и тут умер.

Стук в дверь. Дату проставьте сами.

 

 

Обеды

Как-то за обедом услышал Ленин о восстании Спартака и послал генерала Милорадовича в Тамбов усмирять восставших. Только подскакал Милорадович к восставшим, как его поручик Каховский и застрелил – тот самый, которого вскоре удавили на виселице.

Маршал Тухачевский за обедом часто рассказывал эту историю дамам и хохотал, хохотал, пока и его не расстреляли. Так у них и повелось.

 

 

Из мира кино

Императрица Екатерина Великая прогуливалась на броненосце «Потемкин», когда туда прибежал режиссер Эйзенштейн, снимавший кадры про червяков в мясе. Императрица взяла его за руку и повела в каюту, а там вторую серию «Ивана Грозного» показывают. Посмотрела Екатерина и говорит, попыхивая трубкой: «Бояр жалеыш, сволыч!»

Эйзенштейн тут же и скончался от инфаркта.

 

 

Ворона и лисица

Лежит как-то Крылов на своем диване и по обыкновению переводит басню Лафонтена, чтобы на обеде у Оленина прочесть. А обеды у Оленина, к слову заметить, не чета нынешним – по семнадцать смен блюд, и это не считая десерта. Только было закончил переводить, как вдруг к нему Лафонтен и входит, рыженький такой. «Ты что же, – говорит, – братец? А авторские права?»

Крылов тут же прикинулся вороной и полетел на обед к Оленину, а Лафонтену кусочек сыра оставил.

 

 

Декамерон

Граф Ростопчин обладал демократической склонностью к субреткам и когда приходил в спальную к жене, то тут же засыпал, как убитый. Догадавшись о склонности графа, Ростопчина стала наряжаться попроще и подкарауливать мужа в укромных углах. Ростопчину так и называли в обществе: «Дама, одетая, как служанка». Она потом «Декамерон» написала. Все читали и очень смеялись.

 

 

Левша

Поэт Гнедич был крив на правый глаз и ко всем поворачивался своей левой стороной, отчего и получил прозвище «Левша на обе ноги».

 

 

Переемственность любви

Моя бабушка любила историка Тарле, поскольку он занимательно писал, а тот любил Сталина, поскольку он его не расстрелял, а тот любил Наполеона, поскольку он объявил себя императором, а тот любил Жозефину, поскольку она была его женой, а та любила Мюрата, поскольку он был красив, а тот любил Цезаря, поскольку он был его идеалом, а тот любил Клеопатру, поскольку она была неистова в постели, а та, а та-то, та...

Страшно подумать, что я, Петраков, любил свою бабушку!

 

 

Варвар

Известно, что в день своей гибели Архимед из Сиракуз рисовал тростью на песке чертеж. Вдруг видит перед собою варвара с мечом в руке. «Не тронь чертеж, варвар, – воскликнул Архимед, склоняясь над творением. – Там мысль моя!»

«А, на кой мне», – ответил варвар, да мечом Архимеду череп и раскроил. Оглядел критически мозги Архимеда, меч свой варварский вытер и был таков.

А со временем в люди вышел, книги писать начал. Одна так и называется: «Критика чистого разума».

 

 

Скрещенье кур

Приносит как-то Рембрандту его Хендрике двух кур с базара и наказывает сварить похлебку. Закладывает Рембрандт не торопясь кур в котелок, разводит очаг, помешивает похлебку и вспоминает, что был он когда-то молод и удачлив, жил в собственном доме, где Саския сидела у него на коленях и ждал он от нее сына – а теперь ничего не осталось, и ждать нечего. Только Хендрике, да старость, да две куры в котелке.

А тут и Хендрике возвращается с пучком пастернака, заглядывает в котелок, а куры разварились до безобразия и плавают в котелке какие-то сцепившиеся конечности.

«Ты куда смотрел? – кричит Хендрике и в негодовании бьет Рембрандта по берету пучком пастернака. – Ты о чем думал?»

«О нас думал, – невозмутимо отвечает Рембрандт, продолжая помешивать останки кур: «Скрещенье рук, Скрещенье ног, Судьбы скрещенье».

 

 

Истина

Эдисон и Яблочков долго спорили, кто первый придумал лампочку. Каждый кричал, не слушая другого: «Лампочка Эдисона!» «Лампочка Яблочкова!» А оказалась лампочка –Ильича.

Так в споре рождается истина.

 

 

О памяти сердца

Игнатий Лойола – популярный иезуит, фанатик и сжигатель ведьм – в детстве упивался книжками про Феликса Дзержинского, под одеялом их читал, с фонариком. Книжки эти его в такое вдохновение приводили, что он даже поэтом стал, стих сочинил пламенный: «Делай жизнь с товарища Дзержинского!»

И сделал. Да так похоже, что его и по сей день помнят. А вот самого Дзержинского стали понемногу забывать, только ведомственно и вспомнают.

Прав был поэт Припешоков: мы ленивы и неблагодарны.

 

 

Антигона

Софокл, написавший известную трагедию, в которой сестра очень хотела похоронить своего неживого брата, к старости стал путать имена и упорно называл Антигоной Марию Ильиничну Ульянову.

 

 

Зеркало

Лев Толстой к старости терпеть не мог зеркал. Подойдет, бывало, бороду расчесать, а в зеркале – жуть кромешная: то режут кого-то, то грабят, то жгут, то насилуют, то расстреливают.

За это Ленин и любил Толстого, ласково называя его матерым зерцалом русской революции.

 

 

Друг Платон

Платону не повезло после смерти. И государство он, как выяснилось, какое-то скверное придумал, тоталитарное, и с Сократом диалоги переврал, и с женщиной из-за него простому человеку не переспать, поскольку любить, дескать, надо платонически.

Поэтому, Платон вроде бы и друг – кого ни встретишь, все в один голос: «Платон мне друг...» А как до дела доходит, то кто во что горазд:

«... но истина дороже».

«... но Шурочка дороже».

«... но курица дороже».

И только самому Платону Платон по-прежнему дорог. Правда, платонически.

 

 

Петух

Суворов и Меншиков были генералиссимусами и все, бывало, стреляли друг в друга из самопалов.

Суворов выстрелит: Бах! «Ты убит!» – кричит. «Протестую! – кричит в ответ Меншиков и в Суворова стреляет: Бах! «Это ты убит!» «Протестую!» – кричит Суворов. – Бах!

От них все куры разлетелись, а петух со страха даже в Иерусалим попал, прокричал там три раза и ноги протянул.

Так с тех пор и сидит у протестантов на шпиле.

 

 

Единство противоположностей

Курофобов был деятелен и оглядчив. Он читал Островского Н.А. и чистил зубы три раза в день, но так увлекся идеей, что спать перестал и никогда не выпускал из рук книгу, а изо рта – зубную щетку.

Курофилов, напротив, был ленив и беспечен. Он читал Островского А.Н. и никогда не чистил зубы, хотя они портились, гнили и донимали всю жизнь адской болью.

Какие разные были люди, а кончили в одной палате, за одной решеткой, на один куст глядя.

 

 

Встреча

Встретились Гете и Державин. Один говорит: «Я поэт!» Другой отвечает: «И я поэт!»

«А я министр!» «И я министр!» «А я масон!» «И я  масон!» «Зато я – старец!» «И я – старец!»

Так и разошлись ни с чем. Только Менипп, к которому они вскоре попали, с ними и разобрался.

 

 

От романтизма к реализму

Писатель Горький испытывал романтическую любовь к людям, заблудшим в потемках прошлого, даже сердце вырвал у своего Данко, чтобы осветить им путь на строительство Беломорканала. Каторжные подвиги этих людей Горький воспел уже в скупой реалистической манере.

Совсем как Федор Толстой по прозвищу «Американец», пылавший романтической страстью к обезьяне и вполне реалистически сожравший ее при наступлении голода.

 

 

Дары данайцев

Профессору Троянцеву излеченный им пациент Данаев подарил лошадь. Но та лягнула профессора, и он немедленно умер.

С тех пор никто дарёным лошадям в зубы не смотрит, и без того знают, что лошадь данайская. Другой не подарят.

 

 

Сибирь

Ермак уехал за Уральскую гряду и погиб там от ножа хана Кучума. Ермаков вернулся из-за Уральской гряды и погиб тут от ножа слесаря Кучумова. Поэтому все это место за Уральской грядой так Сибирью и называют.

 

 

Лауреаты

Писатели Семен Бабаевский и Борис Полевой учились языку у народа и настолько успешно, что в 1949 году стали лауреатами Сталинской премии.

Только сели лауреаты обмывать свои премии, как с улицы домработница вернулась, бабка старорежимная, неграмотная.

– В охоцком обществе была, на полставки нанималась, – сообщила бабка писателям. – Вот страху натерпелась!

– В охотничьем обществе, – поправил Семен Бабаевский. – Это в каком?

– Да, недалечко тут, прямь за болваном Пушкину.

– За памятником, бабушка, – поправил Борис Полевой. – За памятником Пушкину.

– Пущай, за памятником, – согласилась бабка. – А в обществе охоцком ентих памятников, как на добром погосте. Сове – памятник, рыси – памятник, медведю – памятник. Тольки я за тряпичку – сове памятник протирать, а ён глазом – зырь, зырь... Веришь ли, батюшка, сомлела вся со страху. А как тому медведю памятник протирать отважисси?

Посмеялись писатели, за народ выпили. Тут лауреат Полевой и говорит:

– Оно конечно, языку у народа учиться – первая наша задача, но ты как знаешь, а я лично статуй никогда памятником не назову.

– Оно конечно, – согласился лауреат Бабаевский, разливая по-новой. – Статуй, он статуй и есть – что медведю, что Пушкину.

 

 

Пионер

Царь Эдип при советской власти по понятным причинам выдавал себя за скромного заштатного учетчика, но был разоблачен и сдан в ГПУ своим сыном Павликом Морозовым. Доктор Зигмунд Фрейд тепло приветствовал пионера советского фрейдизма, впоследствии умерщвленного сатрапами фивийского царя. Памятники Павлику до сих пор украшают города брадатого востока в виде величавых минаретов.

 

 

Сенатор

У Калигулы был плюгавый, но хитрый восточный жеребец, которого он хотел сделать сенатором. И сделал.

 

 

Пластилиновый эпилог

Осилил кое-как Даниил Хармс свой Исторический эпизод, повеселел – и давай анекдоты из жизни Пушкина сочинять.

Стук в дверь, 1941 год. Упал Хармс на пол, выколол себе глаза, проткнул уши, откусил языки, а заодно и сердце пламенное вынул. Лежит себе, как труп в пустыне и думает: «Пророк я теперь, как есть, пророк! Пусть таким и берут!»

Тут дверь распахивается, сосед вбегает и кричит: «Восстань, Петраков, в овощной мясо завезли!»

Хармс, как был, в недоборе членов, вскочил – и за мясом. «Пророк я, – объясняет публике, мыча выразительно, хотя и внутренне, и без очереди лезет. – Мне моря и земли обходить пора, стоять некогда».

Понятно, что публика для полноты картины еще и руки с ногами ему пообрывала, как мухе, и выбросила на улицу.

Лежит Хармс на мостовой и думает: «Теперь-то я, как есть, бессмертен, один дух и ничто, считай, больше. Сам же и писал про такое «ничто», оно у меня еще спиртуоз пило. Только почему это Бога глас все к Петракову, да к Петракову взывает? Пора бы и ко мне!»

Только подумал – и такой тут страшенный дохнул глас мимо гремящего грузовика – того самого, исторического, на котором революцию делали, – что затрясся Хармс всем своим ничтом. «Никогда! – воскликнул громко, хотя и внутренне. – Никогда не буду исторические эпизоды писать! Прости, Господи!» А грузовик намотал Хармса на заднее колесо и увез к Мениппу на овощную базу.

Закончу поскорее и я, Петраков, эти Внеисторические эпизоды, дабы не попасть под исторический грузовик.

 

Версия для печати