Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2018, 61

Гусеница

Рассказ

 

Каждое лето Кролик ждала его отпуска.

Он приезжал в пятницу. Оставлял на кухне сумки, переодевался, ужинал. Пока ел, она сидела рядом.

Потом гуляли.

Остальные еще играли на куче песка или бегали по канавам. А они уходили далеко, туда, куда сама она бы не пошла. И болтали, и молчали.

Самое приятное, что это не был еще сам отпуск.

Отпуск начинался на следующий день с треньканья велосипедных звонков в сарае. Пятясь, он выволакивал на свет сначала свой, большой и легкий, а потом – снова ныряя в прелую прохладу сарая – ее, низкий и тяжелый, голубой велосипед.

Выезжали из поселка, налево мимо круглой площади с беленым зданием магазина. На площади всегда пахло сухим, сладким хлебом. Затем огибали газовую станцию с забором из железных прутьев и после станции пересекали невидимую границу между дачными поселками.

В чужом поселке улицы были шире, дома больше и загадочней. Потом центральная улица сужалась, переходя в петляющий проезд, в конце которого скрывался круглый, как пятак, низко посаженный пруд. Но они стремились за него, туда где некогда обнаружилась куча кварцевого гравия, переливчатого, лилово-сизого с вкраплениями перламутровых пятен, напоминавших маленькие ногти. Тут спешивались, и Кролик набивала карманы камнями.

На обратном пути заезжали еще в одно место: туда, где по канаве росли мелкие голубые хризантемы, светившиеся в сумерках.

Стебли хризантем – крепкие, как бумажные бечевки, были завернуты в узкую листву, которую по науке называют ланцетовидной.

Он ждал, пока Кролик устанет рвать цветы и потом пристраивал букет позади сидения, под которым болталась коричневая сумка из твердой кожи, похожая на миниатюрный ранец. В ней гремел-погромыхивал гаечный ключ.

Вернувшись, мыли на улице руки, и на клеенке, рядом с тазом рукомойника лежала кучка набранного, теперь потухшего, гравия. В ногах – дрожь и слабость, как бывает после долгой велосипедной прогулки.

В то лето все шло по плану.

Кролику было семь.

Отец приехал в пятницу вечером.

В среду она попыталась избавиться от пластиковой куклы-моряка. Провалявшись забытой в песке, та полиняла и стала страшной. Лицо моряка почернело. Кролик спрятала ее под домом, но это не помогло. Вечером стало хуже. Под фундаментом, в темноте и сырости, моряк разросся и скребся изнутри. Из-за этого Кролик спала урывками, а утром вытащила и снова бросила его на песок.

Проблема была в том, что моряка подарил отец. А в подарках он смыслил не очень-то. Однажды купил ей два зимних сапога на одну ногу, левую.

Теперь, с тяжелым сердцем едва дождавшись, когда он закончит ужин, Кролик принесла куклу и сказала, что хочет ее выбросить.

И даже не поняла, вспомнил ли отец, что сам ее купил.

«Так в чем дело?»

Пошли к компостной куче.

«Пластик бабушка сюда не разрешает», – вспомнила Кролик.

Он почесал голову. Потом перегнулся через дощатое ограждение так, что она подумала – сейчас не удержится и завалится внутрь вместе с досками. Но нет. Он вытянул руку и посадил моряка прямо в центр, на горку посиневшей яичной скорлупы: «Теперь будет царем компоста».

Моряк уверенно сидел на скорлупе, скосив потекшие глаза на картофельные очистки. И, что важно, сидел за ограждением.

«И пусть регулирует процессы распада», – сказал отец и закурил. Что означает эта фраза, Кролик не поняла, но уточнять не стала.

Наутро бабушка варила какао, а Кролик смотрела, как муха ползет по морскому пейзажу, нарисованному дедом на кухонной стене, обшитой изнутри листами коричневого картона. Называлось это «морское панно». Было слышно, как под бабушкой пружинит фанерный пол.

С улицы доносились голоса детей.

Обычно после завтрака Кролик бежала к ним, но не сегодня.

Сегодня они с отцом провезли велосипеды к калитке между клумб с позорными, по сравнению с другими участками, астрами и флоксами. А все потому, что в начале сезона дед умудрился выкосить цветочные посадки, и было большое расстройство и скандал, а затем спешная высадка хоть чего-нибудь, чтобы не оказаться на бобах.

На отце была защитная рубашка, он рылся в карманах брюк, проверял зажигалку.

– Ну, вперед?

Предвкушение.

Кролик поставила ногу на педаль.

Но что-то изменилось. Ногам, пальцам, носу вдруг стало морозно.

Она вспомнила прошедшую неделю: как проводила в воскресенье вечером родителей на станцию, это было очень давно.

В понедельник неделя выстлалась перед ней полотенцем.

Вторник она забыла, а в среду нашла куклу-моряка и начала маяться.

В четверг стало пасмурно, они сидели у соседки Юльки Большой на веранде – Юлька шила на машинке, а Кролик валялась на отсыревшей кушетке, мечтая приблизить вечер пятницы.

В пятницу сходили с бабушкой в магазин, а вторую половину дня она проболталась на углу улицы, ждала отца.

И все, поняла Кролик, абсолютно все служило приближением к этому мгновению.

Но теперь, когда правая нога уже легла на педаль, а отец вопросительно смотрел на нее своими темными хитроватыми глазами, она ясно осознала, что все ее густые и такие безразмерные переживания исчезли. Словно время было гусеницей, которую она, Кролик, притащила сюда за собой на веревке, и гусеница эта сжевала неделю и теперь пережевывает все, что есть вокруг. И будет жевать дальше. И не остановится. Стоп.

Как не остановится? В ушах зашумело.

Так что, значит, наступит и пройдет все остальное? Букет хризантем, камушки, ужин, начало отпуска, его середина, и лето, и папа, и осень, и Новый год, и еще одно лето? А потом? А дальше?

А бабушка?

А мама?

А вообще?

А если не двигаться? Если замереть? Сжаться и не шевелиться? Она сжала ребристую резину руля, та вошла в мякоть ладоней.

Все разваливалось на глазах, куда-то ухало, распадалось, превращалось в одну большую дыру. Впереди ждала темнота, соткавшаяся из потеков под глазами пластмассового моряка. Пальцы обмякли.

Кролик выпустила велосипед, тот тренькнул и больно жахнул по ноге.

Невыносимо.

Она бросилась к отцу, обхватила.

«Эй, эй, дружок».

Он терпеливо ждал пока, она отрыдает.

Она помотала головой, размазав сопли по его рубашке. В горле было темно и горько. Она посмотрела ему в лицо: от неостановимой гусеницы обязательно должно быть спасение. Просто не может не быть. Отец подмигнул.

«А про мороженое помнишь?»

Вчера он привез пломбир, завернув его в тряпку, газету и целлофановый пакет.

Краем глаза она заметила, как бабушка вышла из кухни и пошла за угол, на компостную кучу. Ладонь отца грела макушку.

Со стороны кучи донесся вопль.

Теперь бабушка плыла обратно, в руках – пластмассовый моряк.

«Ну кто ж так делает-то, а? Аж зубы заныли! Черти! Черти!»

Она шла к ним, потрясая моряком.

«А ну держите чудище ваше. На помойку везите».

Кролик судорожно сглотнула.

Бе-жим, – сказал отец и засмеялся. – А после обеда пломбиру жахнем.

Что-то в его лице сказало Кролику, что он знал – знал про гусеницу и знал, как с ней справляются.

Отец поднял ее велосипед, подождал, пока она усядется.

– Не отставай. Маршрут обычный.

Оттолкнувшись от земли, она нажала на педали.

Отец уже вильнул, подпрыгнул на кочке, дзинькнул и оказался впереди.

Ветер обнял и вскоре высушил ее щеки.

Сзади бабушка обещала выпороть обоих.

Мрак отступил, лишь где-то по краям выглядывали его побледневшие бахромчатые края.

Их стоило не замечать.

И Кролик сказала себе, что ни гусеница, ни моряк, ни мрак, ничто, ничто, ничто не испортит ей путешествия. Надо ехать.

Версия для печати