Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2018, 61

Беспокойство

Рассказ

Перевод с английского Маргариты Меклиной

 

Поэт, драматург и прозаик Джерри Мак Доннелл родился в 1950 году. Его пьеса для двух актеров «Добраться домой» впервые была поставлена в Криптовском Театре в Дублинском замке в 2001 году. Радиоверсия пьесы прозвучала на RTE Radio 1 в 2008 году со знаменитым ирландским актером Дэвидом Келли в роли отца и Марком Ламбертом в роли сына. Его пьеса «Чьи вены сверкают молнией», по мотивам жизни и произведений ирландского поэта Джеймса Кларенса Мангана (1803 – 1849), была поставлена в Новом Театре в Дублине в 2003 году. Его либретто для камерной оперы, «Поэт и муза» (музыка композитора Джона Берна), тоже связано с Манганом.

Заинтересованность Мак Доннелла ирландскими евреями вылилась в пьесу «Песнь Соломона», монографию «Еврейское Влияние на “Улисса”» и сборник монологов «Элегия Топкого Острова», в которых евреи Ирландии XIX века вещают из могилы о своих ушедших жизнях. В 2015 ирландское издательство «Лапвинг» опубликовало книгу «Я внимал ирландскому еврею», собрание прозы и поэзии, впоследствии переведенное на румынский язык. Из-под пера Мак Доннелла также вышел монолог «Бездомный», который прозвучит на ирландском радио в этом году.

 

 

Беспокойство

Рассказ

 

Утренний поезд пробирался легко и вуайерично через городские задворки, поверх тянущихся, с яблоневыми и грушевыми деревцами, садов, среди которых мелькали то куст розы, то фуксия, борющиеся за жизнь на клочке земли. Наконец он приостановился и выпустил из себя, как пар, офисный люд. Я вспомнил собственный кабинет со столом, на котором росла пирамида бумаг. Моя работа сильно меня утомляла и бесконтрольно ползла под откос. Сходя с ума от скуки, вечно в напряжении, я часто задумывался, сколько еще продержусь на этой обещающей пенсию должности. Я хотел стать писателем, но пока просаживал время в бумажной конторе, мои шансы на успех приближались к нулю.

По своему обыкновению я сидел против хода движения, в последнем вагоне, наблюдая, как настоящее мгновенно обращается в прошлое. Поезд, покинув станцию, набирал скорость, когда я увидел объятую пламенем женщину. Она стояла в саду, и ее руки были соединены над головой, будто в молитве. Я огляделся по сторонам, чтобы понять, заметил ли ее еще кто-то помимо меня. Но нет, с моей стороны пассажиры повыредели: только несколько дремлющих голов, приклонившихся к окнам. Неужели мне померещилось? На дворе стояла осень, и, возможно, это был обычный костер, пожирающий сухие поленья и листья. Наверняка женщина просто стояла позади языков пламени, присматривая за костром. Несомненно, я видел белый овал женского лица, буквально за несколько секунд до того, как пламя вздыбилось вверх.

Я добрался до офиса и, проверив электронную почту и автоответчик, пошел выпить чаю, а также поведать коллегам о том, что увидел. То ли не веря мне, то ли поразившись рассказанному, они спросили меня, почему я решил, что это женщина.

– У нее были тонкие женские руки, – ответил я.

Они посмеялись – у них-то были уверенные, крепкие руки – и заявили, что если я не ошибся, то уже в шесть часов об этом объявят по телевизору.

– Она стояла в саду с соединенными над головой руками, напоминавшими шпиль церкви.

Сотрудники смотрели на меня как на полного идиота.

– Как поэтично, – отметил Деннис.

С сутулыми плечами и впалой грудью под бежевой рубашкой из полиэстера, худой и какой-то остроконечный в своем коричнево-сером костюме, он сидел в расслабленной позе с трубкой во рту. Типичный государственный служащий старой закалки, владеющий ирландским, латынью и греческим. Полагалось, что, когда он выйдет на пенсию, нам всем будет его не хватать. Сотрудница с чаем перекрестилась.

– Поджечь себя! Не лучший способ отправиться на тот свет.

– А я бы теплым летним вечерком зашел в океан, туда, где поглубже.

– Я бы заглотил кучу таблеток и запил бы их алкоголем. Целой бутылкой водяры!

– Я знаю парня, который за три часа предпринял три попытки покончить с собой, – заявил я. – Только он вышел из дома в пижаме, чтобы утопиться в реке, как увидел, что та пересохла. Затем, перейдя дорогу, очутился на железнодорожных путях, но поезд так и не прибыл. В отчаянии он пробил головой стеклянную дверь магазина и весь поранился, но не погиб.

– Нужно ему выдать приз за усердие, – сказал Деннис со своим характерным смешком.

Посмеявшись и вымыв тарелки с чашками, женщины направились в офис. Я подлил себе чая и сел за стол.

– Зачем люди себя поджигают?

– Беспокойство, – промолвил Деннис приглушенным голосом, как будто доносившимся с далекого океана. – Неодолимое беспокойство! Борьба с душевной болью путем боли физической!

– Выжигать огонь огнем, – прокомментировал я.

Он не ответил, оставив меня с ощущением, что мои реплики неадекватны. Мы часто разговаривали о литературе и искусстве, а также об опере – его коньке.

– Бальзам на дюжину ранок от офисных документов, – говаривал он.

Хотя я был всего лишь подобострастным подопечным во время наших с ним разговоров, мне хотелось, чтобы посреди сухих растущих дюн работы случалось побольше этих оазисов.

– Я бы сказал, что во всех операх мира не найти смерти, напоминающей смерть этой несчастной.

Отзываясь о ней как об «этой несчастной», он как бы убирал весь стыд и чувство вины из сегодняшнего происшествия, но мне не казалось уместным связывать оперный сюжет и ее смерть.

– Может быть, я ошибаюсь. Загляну вечером в коббовский оперный справочник.

Он замолчал. Я почтительно отхлёбывал чай, преклоняясь перед его всезнанием. Молчание становилось неловким.

– Тебе известно – хотя тебе вряд ли это известно – что мой брат покончил с собой?

Я был шокирован неожиданностью этого заявления. Запинаяcь, я пролепетал слова соболезнования – первые, пришедшие в голову.

– Да, – продолжил Деннис, – он засунул голову в газовую духовку. Болтался по городу, долго не мог освоиться, приехав сюда из западно-ирландской глубинки. Периодически подыскивал работу на кухнях различных гостиниц, но на каждой ему удавалось продержаться не более полутора месяцев… Это он так мне сказал, полтора месяца – это предел.

– Почему полтора месяца? – спросил я.

– Ровно столько, сколько могли выдержать его нервы, насколько я понимаю. Он сказал, что глубоко вдыхал каждый раз, когда его нанимали, и задерживал это дыхание ровно на полтора месяца.

Он ни с кем не общался и был молчалив. Ты знаешь, как люди обожают насмехаться над теми, кто не похож на других? До этого тоже дошло. Начиналось все с похихикивания за спиной, а затем продолжалось обсиранием и прямыми насмешками.

Я удивился, что Деннис отбросил свой совершенный английский и использует разговорный язык.

– Коллеги по работе передразнивали его манеру выражаться. Ведь дома мы общались исключительно на ирландском… И в конце полутора месяцев он напивался, расшвыривал по кухне горшки и миски и стрелой выметывался с новой работы.

С глубоким вздохом Деннис поднялся.

– Но это все позади, – сказал он. – Надо вернуться к нашему бумагопроизводству, иначе страна замрет в ожидании, не представляя, что делать дальше.

Тем вечером по пути домой, в своем вагоне, я пытался представить, что же увижу в саду «этой несчастной». Будет ли там горка пепла от сожженных листьев и веток или обугленный труп? И если второе, то, вероятно, я что-то скажу? Ткну пальцем? Мое сердце забилось. По своему обыкновению я опять сел напротив движения. Когда мы доехали до сада, там стояла белая палатка и прохаживались полицейские. Перед моими глазами опять возник образ объятой пламенем женщины. Пассажиры всматривались вниз, пытаясь разглядеть сад. Неужели я был единственным свидетелем ужасного происшествия?

Потом мне долго снились кошмары, в которых обычные, заурядные ситуации неожиданно взмывали вверх огромными языками пламени. Я взял больничный. Однажды вечером я даже влез в сад, где умерла эта женщина. Я встал там, где стояла она, в ожидании поезда. Поезд остановился как обычно, в форме полукруга, над садом. Несомненно, что остальные пассажиры могли хорошо видеть то место, где я стоял, и наверняка, хоть один человек в поезде заметил происходящее. Мне надо было в это поверить. Я больше не мог в одиночестве переносить тревожащий ад беспокойства.

 

Перевод с английского Маргариты Меклиной

 

Версия для печати