Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2017, 60

Воспоминания о Сергее Довлатове

 

Довлатов жил в нашем районе, Форест Хиллс, позже прославлeнном им в повести «Иностранка». Говорю «позже», так как события, о которых я тут пишу, случились до, вот и всё.

Мой брат с ним дружил. Я не знаю точно, как и где они встретились. Брат был старше меня, и он не всё мне рассказывал. Много лет спустя я читала в письмах Довлатова Игорю Ефимову упоминания о моём брате, в связи с каким-то планом Довлатова зарабатывать на жизнь продажей книг, и поскольку у моего брата тогда была машина, он играл какую-то, не совсем мне понятную, роль в этом планe. В конце концов, брат решил не участвовать, план провалился, не обязательно из-за него. Тем не менее Довлатов и брат продолжали время от времени встречаться на 108-й. Вы, конечно, угадали, чем они там занимались. Ну да, пили.

Однажды брат пропадал где-то с Довлатовым, было уже поздно, около двенадцати ночи, мама наша не знала, где он, и, как всегда, волновалась. У мамы была трудная юность: отец её – мой дедушка – был расстрелян в 37-ом, мать – моя бабушка – была арестована, и моя мама осталась совсем одна в юном возрасте; я даже не могу себе представить, как она выжила, уверена лишь, что юность, проведенная в качестве «дочери врага народа» накладывает неизгладимый отпечаток на человека. Родившимся в Советском Союзе это понятно и не требует никаких объяснений, но я пишу не только для родившихся там, а объяснить это тем, кому посчастливилось родиться за пределами СССР, почти невозможно, поэтому я просто скажу, что какое-то беспомощное беспокойство было для неё естественным состоянием. Она постоянно беспокоилась обо мне и брате, и моя главная задача и в те годы, и позже, заключалась в том, чтобы звонить ей по много раз в день, чтобы она знала, что со мной всё в порядке. В тот вечер мне было недостаточно ей сказать, что со мной все в порядке. Для того, чтобы развеять ее беспокойство, я должна была разыскать брата. Разыскивать его она меня не просила, так как было уже поздно, и она вряд ли хотела, чтобы я вообще выходила из дому, но я тем не менее пошла его искать. Я их увидела сразу, как только дошла до угла 108-ой улицы и 65-й авеню. Довлатов и мой брат стояли на углу. Оба были пьяны, настолько пьяны, что, хотя они ещё как-то держались на ногах, ходить, как обычно люди ходят, они уже не могли.

«Мама беспокоится, – сказала я брату. – Пора домой».

Я не помню, как он дошел до дома. Возможно, Довлатов ему помогал, хотя он ходил не лучше брата – оба спотыкались на каждом шагу. Наверно, мне стоит быть благодарной моей памяти за то, что она не сохранила все детали; помню лишь, что в какой-то момент шаткая ходьба Довлатова превратилась в неуклюжий бег. Было впечатление, будто медведь бежит из-под наркоза, и что бежит он за мной. Я понятия не имела, почему он внезапно начал за мной бежать, но в тот момент я не задумывалась о причине – он бежал за мной, я – от него. В этой сцене, наверное, было что-то первобытное, что-то из мифов – самец бежит за самкой, сатир за нимфой, хотя в тот момент, я, конечно, об этом не думала. Я была уже дома, когда вернулся брат. Через несколько секунд – или минут, точно не помню – раздался ещё один звонок. Папа открыл дверь. Довлатов стоял, покачиваясь, перед моим удивленным папой. Папа сотрудничал с ним в «Новом американце», но возможно, это было позже. Теперь перед ним стоял огромный медведь, покачивавшийся из стороны в сторону. Сначала он просто покачивался, потом поднял руку. Указал на потолок. Приложил руку то ли к носу, то ли к глазу, посмотрел на указательный палец, как будто впервые его видел, затем дал своей руке распоряжение вновь отправиться в путь, но на этот раз не поднял её выше лица. «Я Вашу дочку...», – сказал он хрипло и замолчал, как будто не знал, что сказать дальше. Наступила неловкая пауза. «...Ни одним пальцем не трону», – наконец договорил он.

Папа продолжал на него смотреть с удивлением, или, по крайней мере, мне так казалось, так как я сама на него смотрела с удивлением. Я была очень наивна в том возрасте. «Пальцем не трону?» О чем говорит этот человек, похожий на медведя, этот писатель, с которым пьет мой брат?

Не помню, что произошло после этой сцены у двери: что ответил мой папа и как Довлатову удалось добраться домой. Как-то, наверное, удалось – не впервые ведь. Было уже поздно, на следующий день мне надо было рано вставать, поэтому я пошла спать. Скорее всего, ничего больше не произошло.

 

***

То ли до, то ли после этого эпизода было еще два. Я помню их совсем смутно, поскольку это было очень давно. Помню себя, сидящей на диване рядом с Норой, мамой Довлатова. Может, это был не диван, а кушетка или кровать, точно не помню. Между мной и ею на этом диване валялись вырезки из разных публикаций с рецензиями на рассказы ее сына. Они были на английском, поэтому каждый раз, поднимая очередную вырезку, мама Довлатова вздыхала, передавая ее мне. «Что тут сказано?» «А тут?» Я переводила не всю рецензию, а только то, что мне казалось главным, остальное просто пересказывала, потом отдавала ей вырезку, и она вкладывала её в папку. Наверное, именно поэтому я и была в тот день в квартире Довлатовых: Нора, должно быть, попросила меня зайти, чтобы перевести ей рецензии. Честно говоря, иначе я и не знаю, почему бы я сидела в тот день рядом с матерью Довлатова на диване среди всех этих вырезок? Пока я переводила, мама Довлатова подсовывала мне печенья и варенье; я прерывала перевод, засовывала в рот очередное печенье, намазанное вареньем, потом возобновляла перевод, потом снова принималась за печенье.

«Ведь он мне ничего не показывает!» вздыхала она. Печенья было много, я не могла всё съесть, поэтому то, что осталось, она положила в полиэтиленовый пакет, чтобы я взяла с собой и доела дома.

 

***

Третий эпизод я помню еще более смутно, чем первые два. Так как Довлатов и мой брат довольно часто встречались, я, наверное, тоже иногда с ним общалась, но вскользь, так как пьянками я не интересовалась, и даже если иногда и присутствовала, помню очень мало, мне это было совсем неинтересно. Каким-то образом Довлатов узнал, что я пишу стихи и рассказы; сама я ему ничего не говорила, поскольку была очень застенчива и не начинала разговоры со старшими. Скорее всего, мой брат упомянул во время очередной пьянки, что, мол, младшая сестра что-то пишет.

Как-то раз мы стояли на улице, и Довлатов сказал: «Покажи, что ты написала». Я пошла домой и принесла ему напечатанный на папиной машинке рассказ, который я написала неделю назад. Речь шла о двух влюбленных, которые не знают, что их любовь не выдержит испытания старостью, хотя читатель знает это в самом начале рассказа.

«Талант у тебя есть, – сказал Довлатов на следующий день, стоя на своем обычном месте – на углу Йеллоустоун и 63-ей драйв. «У меня только настойчивость, а у тебя талант», – сказал он. Даже сейчас, спустя столько лет, не знаю точно, почему он это сказал. Пошутил? Поскромничал?

Потом он спросил, почему я замазала эпиграф из Гоголя. И процитировал эпиграф: «Бедная Катерина! Она многого не знает из того, что знает душа её».

Я удивилась, что он, вообще, знает, что у меня там раньше стоял эпиграф.

«Ведь я его замазала!» Я имела в виду, что замазала его при помощи white-out – белой жидкости, которой пользовались в докомпьютерную эпоху для исправления опечаток. Я и до сих пор иногда ею пользуюсь, когда по каким-то причинам нельзя исправить ошибки в компьютере.

Он сказал, что хороший писатель знает, что люди хотят скрыть, и, хотя он вовсе не считает себя хорошим писателем, он хорошо разбирается в том, что люди пытаются от него скрыть. Вот так он и обнаружил этот замазанный эпиграф с цитатой из Гоголя, сказал он.

«Продолжай писать, – сказал он. – Только не пиши постоянно букву Н».

«При чем тут буква Н?» – подумала я.

Он пояснил, что, когда ему в голову ничего не приходит, он берет чистый лист бумаги и пишет первую букву своего имени много раз. Первая буква его имени – полукруг, поэтому он как бы рисует по много раз на каждой строчке маленький полукруг: СССССС. А моё имя начинается с буквы «Н», поэтому он предостерегает меня от писания Н.

«Не будь, как я, – повторил он. – Не пиши Н, когда ничего не приходит в голову».

Увидев, что я не совсем убеждена, он объяснил, как он сумел прочитать замазанную цитату. «Я просто посмотрел на обратную сторону листа», – сказал он. Действительно, если вглядеться, на обратной стороне можно было различить бледные буквы эпиграфа.

Если бы я была американкой, я бы сказала с улыбкой: «Спасибо за полезную информацию». Но я не была ни американкой, ни русской – вообще, не совсем понятно, кем я тогда была... поэтому я ничего не сказала. После этого разговора я довольно долго вообще ничего не писала – почему-то не хотелось писать после того, что он сказал о буквах С и Н.

 

Версия для печати