Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2017, 59

Стихотворения

Перевод с датского Анастасии Строкиной

Документ без названия

 

Пия Тафдруп – известная поэтесса, прозаик, переводчик и драматург, значительная фигура поколения 80-х. Родилась в 1952 году. В 1977 году окончила Копенгагенский университет по специальности скандинавские языки и литературоведение. Дебютировала в 1981 году сборником стихов «Когда ангел прервет молчание». С 1989 года член Датской академии. Удостоена ряда премий, в том числе является лауреатом Литературной премии Северного совета. Произведения Тафдруп переведены на различные языки. Сама она тоже перевела ряд книг, в том числе прозу датской писательницы Карен Бликсен, написавшей большинство своих произведений на английском, и поэзию Леонарда Коэна.

 

Вращение Земли

 

Землетрясение в Азии нарушило

сам ход земли –

дни отца теперь

на долю секунды

короче

и скоро сложатся в восьмидесятилетие.

Не хочет быть отец

ни инженером, ни архитектором.

Ночами бродит он по коридорам,

сдает экзамены,

не понимает,

прошел он или нет.

Дни стали тихими,

как взмах ресниц.

«Я здесь посеял траву», –

сказал отец. Он вечно создавал

подобие Райского Сада –

где бы ни находился.

Передо мной – пологая больничная лужайка.

«А тут я высадил живую изгородь:

пусть подрастет – укроет собой железный забор».

Великодушный отец.

Я на него смотрю:

он – одно целое с землей,

земля – едина с ним.

Планета стала тяжелее,

теперь она

вращается быстрей.

Я не смыкаю глаз,

пока отец блуждает по ночам,

пока он днями –

в полудреме от лекарств.

Небо –

как белая стена.

Я вглядываюсь ввысь,

и атомное время

изменяется на секунду координации.

 

 

Из всех даров жизни

 

Из всех даров жизни

остаётся один только

ключ –

от последней двери –

ключ на цепочке в кармане брюк.

Вечно отец забывает

завести наручные часы,

и стрелки их показывают

точное отсутствие времени.

Медсестра не обновила

дату в календаре,

и сквозь листок с ушедшим днём

проглядывает темнота.

В приёмнике нашли волну

с классической музыкой,

колесико настройки заклеили скотчем –

чтобы ноты по другим частотам

не разлетелись,

чтобы всегда звучал Бах.

Эта минута держит меня,

и я забываюсь –

вслушиваюсь в дыхание

неповторимых

слов,

знаю наверняка,

что кровь – рано ли, поздно –

застынет,

что на суматошной земле

всему обозначен предел.

 

 

Спокойной ночи

 

Отец лежит

в ночной рубашке.

Когда я была ребёнком,

он осыпал меня

блестящей звездной пылью,

сияющей на ресницах.

Когда я была ребёнком,

я говорила по-детски,

по-детски воспринимала слова,

думала тоже по-детски.

И каждая сказка на ночь

казалась разноцветной.

Так их рассказывал мой отец, что даже слепой

под куполом темноты

разглядел бы

радугу.

Я засыпала, и сон уносил меня

далеко за горизонт –

от детских переживаний.

Я поворачиваюсь на бок,

поворачиваюсь к нему,

вглядываюсь

в папины глаза:

на его ресницах

сияет звездная пыль.

Вот и пришло время ночи –

нескончаемой.

Морфий ведёт отца по млечному пути,

нашептывает ему,

что будет легче,

что прекратится боль.

 

 

Вспышка

 

В яблоке бытия семечко пустоты,

янтарная смола смерти

собирает минуты.

Вдруг – вспышка в тишине,

и струны молний над океаном,

рассеянный свет, ослепительное

сияние нежности.

 

 

Война и мир

 

«Нужно приехать сейчас», –

раздалось в телефоне.

И гудки – разъедая пространство –

кричат мне: «Сейчас!»

Звезды обрушились. Из миллионов минут

есть только это сейчас

предрассветное утро,

прозрачное, без гудков кислоты,

как начищенное стекло.

Каштан отцвёл,

и под ногами –

кровь и пепел

его цветов.

Темнеет

пред глазами.

Положим конец «никогда».

Сажусь в машину,

еду

вдоль пустых дорог

в обитель мертвых,

в темноту пещеры,

чтоб только осознать:

отец лежит,

и кровь в нем не остыла ещё,

Но НЕТ его...

Глаза и ноздри, уши

подтвердят мне:

НЕТ его...

Молчание. Рассвет. Старик

в изношенной одежде.

Не бьется сердце, мышцы онемели,

жизнь не вернётся.

Осталось тело – дерево окаменелое,

осталось имя,

которое ношу.

Смерть

обесточивает

всё.

Но, может быть, поэтому

мы зажигаем свечи.

 

 

Красное платье

 

Будь я на

двадцать лет

моложе,

я бы купила такое же:

висит оно, сушится в окне,

стекает красными каплями,

светится,

будто ангел,

прикованный к складу с оружием.

 

 

Нет могил для слов

 

Как я любила тебя, отец.

Ты был моим первым словом,

первым, кому я придумала имя –

невнятное собрание

звуков –

прежде, чем сумела произнести

«папа».

И никуда это слово не денется,

не исчезнет

из языка,

не устареет,

не упокоится под

плитой забвения.

Слово «отец» существует,

но лишь на бумаге

или в памяти – кадром цветным.

Как вымершим видам

не суждено больше плавать, летать или ползать,

так и отцу

разговаривать не суждено,

не позовёт он отныне, не отзовётся.

Лёгкий пепел –

это не мой отец...

И если скажу я

«папа»,

он не услышит.

В моей жизни

от этого слова осталась тень.

Сколько ни обещай, не сможешь быть вечно рядом.

 

 

 

Перевод с датского Анастасии Строкиной

Версия для печати