Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2017, 59

Стихотворения

Перевод с датского Евгения Шапиро

 

Сёрен Ульрик Томсен (род. 1956) – один из самых известных современных датских поэтов. Получил литературное образование в Копенгагенском университете. Дебютировал книгой стихов «Сити Слэнг» в 1981 году. Является автором многочисленных поэтических сборников, сборников эссе и литературоведческих статей, а также членом Датской академии (1995). Лауреат множества премий, в том числе премии газеты «Уикендависен» (1992), ведущей датской воскресной газеты.

 

 

Из сборника «Сити Слэнг» (1981)

 

Живой

 

дождевые капли

стекают по руке

я живой

телефон звонит

трубка холодит ладонь

я живой

плачу

приставляю мою руку

к затылку

я живой

ворота захлопнулись

машины свистят за оградой

я живой

одежда запачкалась

вода закипает

я живой

хочу услышать твой голос

его здесь нет

натыкаюсь на стол

я живой

все помню запах

в его квартире

ветер на стоянке у гавани

я живой

вот и старые стихи

письма мемуары

10 лет 8 лет 7 лет год

я живой

написать в контору

скисло молоко

я плáчу

я живой

плáчу

живой

 

 

Медленно наружу

 

Медленно пишутся строки

выстраиваясь на бумаге

медленно кружка плывет

ко рту со стола

тело медленно передвигается

по лестнице с улицы в комнату

фразу медленно выговариваю

в телефонную трубку

медленно руку кладешь мне на шею

прижимаешь к груди мою голову –

быстро

свет мелькает в глазах, звук раздается в ушах

где-то в нервной системе

вспышка сигнала на долю секунды

спешно вбирает кожа

холодное, теплое, твердое, мягкое

внутрь все движется быстро

но

медленным темпом

наружу

 

 

Из сборника эссе «Горит моя свеча – очертания новой поэтики» (1985)

«Но Вы-то, господин, умрете.

К этому все сводится».

                       Жак Лакан

 

К этому все сводится

 

О, сердце – чудесная, тяжкая мышца

что пульсом отмеряет мой рост к нулю

но Вы-то, господин,

по бледной и тощей спине твоей

хлещет

густая, алая жидкость

клокочет, стекая по твоей прохладной коже

я пока еще держусь на весу

за дикий блеск в твоих глазах

Вы умрете, господин

рука – телесная дверь

есть только 1 вход – наружу

есть только 1 выход – внутрь

ты высовываешь жирный, блещущий язык

нож света разрезает небо и плоть

и я, готовый к смерти,

сосчитываю сколько еще до уровня тела

до 0 – pointzero

oh oh oh

протягиваю тощую, волшебную руку

белые влажные розы во мрак

сквозь мембрану мрака

я женился на воде, чьи волны, лизнув меня,

сразу обрушились

о, прохладный серебристый свет впился в мою плоть

и навсегда вписался в мой каркас

моя гордость мерцает во мраке

парят этажи по кривой, соединенные

лестницами мрака и стремянками света

deine Schritte kenn’ich, deinen schönen Gang[1]

я прорастаю прочь

выпадает липкая свеча из твоей живой руки

а я

плыву в потоке твоего дыхания

прорастаю прочь

я оставил на столе по синему перу за каждый

счастливый день

за каждый счастливый день я оставил по одному

и покидая тебя я зажигаю за тебя свечу

и я спускаюсь по лестнице, а ты остаешься один

позади

и я покидаю тебя, и теперь ты совсем один

и горит за тебя свеча пока я ее не задую

да, горит за тебя пока не задую

и вот, задуваю:

Все.

 

 

Из сборника «Выморочен» (1991)

 

*

Посвящено всему что слишком долго простояло под дождем

в тепле в тени во всей Вселенной на ветру;

всему прикованному к жизни

под тонким слоем ржавчины, искрящейся на солнце.

Всему, что дождевыми каплями стекает

по извести кирпичных стен, по марле водостоков

чтоб воплотиться в окисле, затем – в пыли;

здесь не случайно упомянут отрицательный прирост,

а также патина, коррозия и разрушение покрытий,

ведь это посвящение бездомному,

нашедшему приют в кустах электропроводов,

в моче, в небрежной зарисовке.

Не посвящение костям трески,

белеющим на блюде, тоже белом,

но тем волокнам рыбьим, что гниют,

в моих зубах – между серебряным и золотым;

той крови, что течет по воску нитки для зубов

и в зеркале блестит перед твоим лицом.

Само лицо не различимо в зеркале,

но отражается в лице другого.

 

*

Все потерять и с собою носить,

словно к единственному лицу

подобрать незримую красоту.

Охватить всю жестокость в арабеске зеленого цвета

и быть достойным ее.

Сиять, как теплица в исландской ночи;

шатающаяся палатка из стекла,

наполненная треснувшими фруктами.

Повернуться подобно глубокой тарелке радара

к бескрайним степям неизведанного Востока.

Развалиться, всем телом раскинувшись,

– голова, руки, пенис –

и снизу черная обувь.

Пропустить сквозь себя боль другого,

напрямик, через шлюзы собственной плоти,

и обязательно чуть-чуть поспать.

Подарить свои лучшие две строки:

ту, что светится, как бузина,

и ту, с тяжестью сирени.

Пусть никто не коснется гвоздики.

Искать столь до боли красивое слово,

что его и представить себе невозможно,

а все те, что возможно, связать во времени цифр и рептилий.

Заменить одним взмахом руки

любовь целой жизни,

и любить всю жизнь напролет

как рукою махнуть.

Говорить, и в итоге услышать свой голос, забыть

о себе, пройти по доске и вернуться помилованным,

пустить правду на ветер,

а душу свою уложить на горящий листок.

 

 

Из сборника «Шаткость сотворенного» (1996)

 

*

Молодой врач направляет луч света

в мой глаз,

где шелестит немое кино.

Последнего из действующих лиц,

предоставившего мне

записывать историю,

я вчера похоронил,

в то время как сирень, лебеди

и что еще есть белого на свете

все остальное покрывали тенью.

Но здесь я лишь сидел и прислушивался

к бурлению

двух таблеток кодеина в воде.

«Это наследственное», говорит он

и выключает фонарик.

 

*

Прости, что я вижу твои кости прежде плоти,

плоть твою прежде платья

и платье твое прежде скользящего взгляда,

ведь на дворе декабрь, и если есть что-то более голое,

чем та кошмарная курица,

– я поднял ее с холодильной витрины и сразу же уронил,

почувствовав, как потекла ее жидкая кровь

сквозь целлофан в мой рукав, –

то это – деревья,

чьи темные конструкции преследуют меня,

как и все, что живет, но напоминает о смерти,

и все, что мертво, но как будто живет;

задачи с семью переменными,

перекрученные раковины стихов

и краны Северной Гавани, подрагивающие на ветру,

пока я засыпаю в объятьях твоих тонких рук,

но вижу во сне высотки, обставленные лесами,

и сами леса под хлопающим брезентом.

Прости мне мой взгляд – он пробежался по тебе, как времена года,

то украшая тебя светом ласки,

то раздевая тебя леденящим дождем;

я ведь не утверждаю,

что суровые стволы этого месяца

правдивее пушистых листьев мая –

разбираться с правдой – дело молодежи:

Мне же достаточно просто

сказать все, как есть.

 

 

Из сборника «Потрясенное зеркало» (2011)

 

*

Каждый год в тот же день

случайно совпавший с твоим днем рождения

мы садимся на поезд и едем в Орхус,

чтобы посетить твою могилу.

Ведь так получилось что именно там

нет тебя.

В городе покупаем цветы по дороге

и ведем наши будничные разговоры

пока не оказываемся у надгробия.

А на обратном пути всегда идет дождь.

Поскольку все это бессмысленно

и все же реально

оно несомненно имеет огромное значение.

 

*

Не то чтобы ты перестала быть красивой

но раньше было по-другому

когда мы танцевали под дождем

и хрупкость была только частью

твоей красоты

коловшей мой глаз как игла.

А сегодня когда мы

столкнулись на перекрестке

Серебряной улицы и свет упал

на твое нежное платье

красота наоборот

только часть твоей хрупкости

режущей мой взгляд как осколок стекла.

 

*

16 лет назад я приобрел картонную коробку

в которой была кошка янтарного цвета

и вот она опять лежит в коробке

на велосипедном багажнике по пути через город

к некоему саду в районе Брёнсхой

где я намерен закопать это животное

хотя согласно старой догме

я не увижу ее снова

поскольку у кошек нет души.

Но что я тогда читал

в ее зеленых глазах

когда они вглядывались в мои собственные

будто и она

пыталась меня о чем-то спросить?

Я не воображаю

что найду ответ

написав эти строчки

наверно я просто надеюсь

что их прочитают

и к тому времени

когда я не увижу Китти снова.

 

*

Радио настроилось на дальнюю станцию

где хор детских голосов

на языке напоминающем русский

читает вслух что-то напоминающее поэзию

и звучащее как перевод

стиха который я сочинял всю жизнь.

 

Перевод с датского Евгения Шапиро



[1]Мне знакомы твои шаги, твоя дивная походка (нем.)

 

Версия для печати