Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2016, 54

Наполовину из огурцов

(из цикла рассказов «Жить-то надо»)

 

Я узнал ее сразу, хотя мы не виделись без малого сорок лет. По коленкам. Представляете, по коленкам! Я знал эти коленки наизусть. Два аккуратных шрама в форме галочек, конечно же, побледнели, но время не заретушировало их. Ну, у кого еще были две такие птички на коленках?

 

Мы играли в лапту, и, перебегая с базы, она споткнулась и упала. Двор собирались асфальтировать, и уже кое-где поддели камни брусчатки так, что они торчали, как зубы дракона, острыми гранями наружу. Об эти-то грани она и рассекла свои коленки.

 

Она сидела на открытой террасе придорожного ресторанчика неподалеку от Мантуи, вытянув ноги, слегка запрокинув голову и закрыв глаза. Грелась в лучах теплого еще сентябрьского солнца. На столике перед ней стоял бокал белого вина, в пепельнице догорала сигарета.

Коленки! И еще – несколько веснушек на слегка вздернутом носике, которые тоже не смогли стереть время и косметика.

Я заказал в баре чашечку эспрессо, вышел на террасу, подошел к ней сзади, наклонился и прошептал на ухо:

– Человек наполовину состоит из атомов, а наполовину из огурцов…

Она вздрогнула, выпрямилась и, не оборачиваясь, сказала:

– Господи, это ты! Откуда ты взялся?

 

Мне было шесть, а ей – семь, и она уже ходила в школу. Оттуда, видимо, и принесла эту потрясающую новость. Мы сидели в сугробе у дровяного сарая, и она убежденно и возбужденно, захлебываясь от восторга перед открывшимся новым знанием, трещала:

– А вот ты знаешь, знаешь? Человек, оказывается, наполовину состоит из атомов, а наполовину из огурцов!

– Да ну! – удивился я. – Здорово! А что такое атомы?

– Ну, это такие… маленькие… они еще бегают… Да неважно. Ты еще спроси, что такое огурцы!

Про огурцы-то я знал и особенно любил, когда на закуску противного рыбьего жира мне давали кусочек соленого огурца на черном ржаном хлебе. Был такой – круглый, за 14 копеек.

Не знаю, что там – в ее семилетней головке перепуталось, но я воспринял ее сообщение как истину в последней инстанции. И этой ошеломляющей истиной поспешил поделиться с родными. Не снимая заиндевевших валенок, я ввалился на кухню. Дедушка жарил свое любимое блюдо: картошку с луком. Бабушка сидела у стола и курила свои любимые папиросы «Звезда».

– Вот вы тут сидите, – в непонятном экстазе прокричал я, – а, между прочим, человек наполовину состоит из атомов, а наполовину из огурцов!

– Во-первых, сними валенки, – строго сказала бабушка, выпустив клуб удушливого дыма, – А во-вторых… Ну, что за глупость!

– Гениально! – воскликнул дедушка, отложив деревянную лопаточку, которой помешивал свою картошку.

Изя! – возмутилась бабушка. – Что вы такое говорите?

– Нет, это я должен записать. Последите за картошкой, Анна, – и он потрусил в комнату, сопровождаемый возмущенным взглядом бабушки.

Дедушка был одесситом, а потому большим поклонником нашей «южной школы», обожал всяческие каламбуры и смешные присказки, хотя при этом был крайне серьезным человеком. Бабушка тоже была одесситкой, но для врача-психиатра чрезвычайно легкомысленной. Может поэтому на все на свете они реагировали диаметрально противоположно: дедушка иронично и легко, а бабушка – серьезно и скучно.

Дедушка вышел на кухню, довольно потирая руки и хихикая.

Изя! Чему вы учите молодого человека? – укоризненно сказала бабушка, – у мальчика сложится абсолютно искаженная картина мира.

– Ерунда! – отрезал дедушка. – Картину мира ему еще во всей красе покажут, а вот мыслить свежо и остроумно…

Тут в дверях нарисовался папа.

– О чем спор? – спросил он.

– Вы бы, Вадим, поинтересовались, чему вашего сына учат, – и она, презрительно фыркая, изложила предмет дискуссии.

– А что, – сказал папа, – оригинальная мысль! Надо записать.

– Уже записал, – вставил дедушка, и они с папой засмеялись.

Бабушка безнадежно махнула рукой.

 

– Боже мой, сколько же мы не виделись?

– Почти сорок лет.

– Сорок лет, сорок лет! Целая жизнь… – она смотрела на меня с грустной улыбкой, отчего от глаз тонкими лучиками разбежались морщинки. Ну, еще горькие складочки в уголках рта… А в остальном…

– Постарела? – спросила она, поймав мой изучающий взгляд.

– Не очень, я же тебя сразу узнал.

– Удивительно.

– Ничего удивительного: коленки, веснушки… А еще – огурцы…

– Огурцы! – она засмеялась. – Надо же, помнишь.

– Как забыть? Мудрость на века.

– А знаешь, ты единственный, кто эту мудрость принял без всяких нудных возражений.

– Еще бы! Сколько мне лет-то было?

– Хочешь сказать, что сейчас ты бы возмутился и стал бы мне что-то объяснять про атомы и огурцы, про человека и воду?

– Не знаю. Возможно.

– Нет, не верю. А мне, знаешь, это откровение всю жизнь служило тестом на занудство.

– И что – помогало?

– Ни фига! – она опять засмеялась.

 

Мы помолчали.

– Выпьешь вина? – предложила она.

– Нет, нет, спасибо, я за рулем. Я кофе заказал. Что-то не несут…

– Итальянцы! Они никуда не торопятся… – она обернулась и крикнула:

Джанни! – и помотала рукой, как бы призывая: темпо, темпо!

Потом повернулась ко мне:

– А что ты тут вообще делаешь?

– Путешествую. А ты?

– А я тут живу.

– Да ну! И давно?

– Почти двадцать лет.

– В Мантуе?

– Нет, за ней. Километров тридцать отсюда.

Мы опять замолчали. В общем-то, я как-то не совсем понимал, о чем говорить. Расспрашивать ее о жизни? Рассказывать о своей? Устроить вечер воспоминаний?

– А хороший у нас двор был, веселый, – вдруг сказала она без всякой связи с предыдущим.

Ну, вот и вечер воспоминаний. Я усмехнулся.

– Нет, не волнуйся, времени не хватит; скоро муж за мной заедет, – она посмотрела на меня с некоторым сожалением.

– На что не хватит? – не понял я.

– На вечер воспоминаний. Ты ведь об этом подумал?

– Ах, Наташка, вот всегда в тебе какое-то прозорливое лукавство чувствовал, – в первый раз за все время я назвал ее по имени.

– Ах, Санечка, – в тон мне ответила она, тоже в первый раз назвав по имени, – а я всегда в тебе тягу пооткровенничать с симпатичными девчонками чувствовала. Ты такой же влюбчивый, каким был?

– Надеюсь, – сказал я, смеясь.

 

Я не был в нее влюблен. Я влюблялся в других. А она была просто – Наташкой, своим парнем, закадычным дружком, вернее, подружкой. Она всегда была рядом, поблизости. Я выходил во двор, свистел; она высовывалась из окна второго, последнего этажа своего флигеля:

– Чего, Санька?

– В футбол пойдешь играть?

– Ага! – и выбегала через пару минут из парадной в трениках в обтяжку и кедах: легкая, с развивающимися русыми волосами… И красивая. Точно, красивая! Почему я упорно в нее не влюблялся?

 

Теплым майским вечером мы сидели на кухне в ее квартире на маленьком диванчике и самозабвенно целовались. Было жарко; в полосе солнечного света, протянувшейся наискосок через всю кухню от окна к двери, струилась пыль, в стекло барабанила сонная муха. У меня затекла нога, но я и не мыслил отодвинуться и сменить позу. Не скажу, сколько это продолжалось. Резкая трель заставила нас отпрянуть друг от друга.

– Что это? – сиплым не своим голосом спросил я.

– Ой! – воскликнула Наташка. – Будильник! Мама скоро придет. А я картошку не почистила… Беги, Санька!

Она притянула меня к себе, чмокнула в нос и оттолкнула. – Беги!

Я выскочил из парадной распаренный и растрепанный, с предательски оттопыренными спереди брюками, и тут же наткнулся на отца, куда-то идущего по своим делам.

– Однако! – сказал отец, оглядев меня с ног до головы. – С Наташкой целовался?

Он усмехнулся, но как-то грустно. Я кивнул головой.

– Ну, ты соберись, вообще-то… В таком виде… э-э…

Я опять кивнул.

– Ладно, – отец махнул рукой и пошел со двора.

 

– А я бы тебя тоже узнала.

– Ну, уж!..

– Правда, правда. По голосу. Он не изменился. А еще… Ты стал похож на отца. Особенно, с этой седой бородкой. Я даже в первый момент подумала, что это он.

– Да, забавно. Всю жизнь был похож на мать, а к старости – на отца.

– А знаешь, я в него даже влюблена была. Так, на расстоянии…

– Мне кажется, и он был в тебя влюблен… на расстоянии…

– Брось! А он?..

– Умер, в девяносто четвертом…

Наташа покачала головой: – Да-а. А мама?

– О, мама! Мама активна, как всегда: пишет книги, ездит на конференции, по ночам в интернете сидит. Я ее электровеником называю.

Молодец какая! А у меня уже никого… В Питере – никого, ни одной живой души. Пепелище. Я потому в Россию и не езжу.

– Да, грустно…

– Жизнь… – сказала она.

– И смерть… – сказал я.

 

Мы опять замолчали. Но тут бармен, молодой парень в драных джинсах и с рыжим ирокезом на голове, принес наконец мой кофе, поставил чашечку передо мной и, наклонясь к Наташе, что-то спросил у нее. Она, смеясь, ответила; из их краткого диалога я понял только «руссо» и «амико».

– Любопытный, – сказала Наташа, – все-то ему расскажи.

– Знакомый?

– Да тут все друг друга знают. Ладно, расскажи лучше, как ты жил все это время? – она опять посмотрела на меня с каким-то ласковым сожалением.

– По-разному. А ты?

– Тоже по-разному. Жена, дети?

– Дважды, дочь, пасынок… А ты?

А-ты-ты-ты-ты…. Трижды. Две дочери, сын, пасынок, два внука. Три страны, не считая России.

– Ого! Биография!

– Скорее, география… – она вдруг шмыгнула носом и заплакала. Тихо, почти беззвучно. Просто крупные слезы скатывались по ее щекам и… кап-кап-кап по мраморной столешнице.

– Наташа, ну что ты, что ты? – засуетился я и в растерянности принялся нашаривать в кармане носовой платок, которого там и не было.

– Нет, нет, ничего, Санька. Сейчас пройдет. Вот видишь, уже прошло, – она улыбнулась и промокнула щеки салфеткой. – Все хорошо.

– А чего ревела?

– Вдруг поняла, что это, действительно, ты. И что мы сидим тут спустя целую жизнь в такой дали от нашего дворика и болтаем, черт знает о чем.

И опять заревела.

 

А потом наши двухэтажные аварийные флигели расселили. Все разъехались, кто куда. Наташины родители получили квартиру в Купчине, а она – комнату в коммуналке на Моховой в пяти минутах ходьбы до нашей новой квартиры на Фонтанке.

Она уже училась на первом курсе медицинского, а я заканчивал школу. Не скажу, что мы часто виделись. Иногда я заходил к ней с бутылочкой сухого вина; мы пили вино, курили и болтали о том, о сем. Но уже не целовались, как два года назад.

А иногда она к нам забегала вечерком почаевничать. Отец почему-то всегда ей радовался.

– Славная девчонка  – твоя Наташка, – сказал он мне как-то после ее ухода. – Очень

она мне нравится.

– Она не моя.

– Вот и жаль, что не твоя.

– Славная то славная, – встряла бабушка, – а вот Голсуорси почему-то не любит. Как можно не любить Голсуорси?

– А вот так – можно и все! – отрезал отец.

Бабушка презрительно фыркнула, и обсуждение закончилось.

 

Был еще один странный вечер.

Я только пришел из армии, а Наташка училась уже на пятом курсе. Мы виделись все реже и реже, но однажды дождливым августовским вечером она забежала к нам.

Странный, странный, грустный вечер! Кроме меня, никого дома не было; я валялся на диване, уставившись в открытую книгу и не видя букв. Какие буквы! Полный раздрай

Меня бросила девушка, в которую я был в ту пору влюблен; надо было что-то решать с институтом; надо было что-то решать с работой, надо было… надо было… В общем, не читалось. Мной владели меланхолическая грусть и полное непонимание, как дальше жить.

Наташа тоже была грустна и молчалива. И необыкновенно в этой своей грусти хороша. «Ну, почему, – подумал я, – почему не она? Не я?»  – мысли путались: «Что между нами?.. Что – что? Что стоит: общее детство? юношеские глупости? другие, уже взрослые, увлечения?..»

Я сидел на диване, открытая книга валялась рядом. Наташа прилегла, положила голову мне на колени и посмотрела на меня долгим, сосредоточенным взглядом. Во взгляде читалось какое-то тревожное ожидание, как будто что-то угнетало ее. Мы молчали. Я перебирал ее волосы и легонько, одним пальцем, гладил лицо.

– У тебя что-то не так? – прервала Наташа молчание.

– Да нет, все нормально, – бодро соврал я. – А у тебя? Ты какая-то не такая…

– У меня?.. – она вздохнула. – Какие вы, мужики, все же зануды! «Почему огурцы? Почему наполовину?.. Огурцы тоже из атомов…» – она явно кого-то передразнивала.

Я засмеялся:

– Ну, это не ко мне.

– Да. Ты, Санька, чудный и замечательный! – она тоже засмеялась. – И глупых вопросов не задаешь.

Она вскочила, взяла мое лицо в ладони и долго всматривалась, как будто хотела запомнить. Потом поцеловала в обе щеки и побежала в переднюю. «Пока, пока!» – крикнула на ходу, открыла дверь и… исчезла. Просто взяла и исчезла почти на сорок лет.

Несколько раз я заходил к ней домой, но ее не было. Исчезла, растворилась… Позже соседи мне сказали, что она куда-то уехала. Куда? Почему? Не знаю. Ходили слухи, что она вышла замуж не то за алжирца, не то за марокканца и, действительно, уехала с ним на его родину. Но точно никто не знал ни где она, ни что с ней.

 

Я вспоминал ее. Не то чтобы часто, не все время. Но всю мою дальнейшую жизнь я вспоминал ее. И когда вспоминал, выдумывал разные истории о ее жизни где-то там, вдалеке. Почему-то все эти истории были невеселыми.

 

– …а потом ты, как Агарь, бежала  с сыном через пустыню…

– Нет, милый. Просто побросала в сумку самое необходимое, схватила в охапку двухлетнюю дочку, села на автобус и укатила в столицу… Но твоя история похожа на правду.

– Что, так плохо было?

– Невыносимо. Попробовал бы ты три года проторчать взаперти под присмотром нескольких суровых и молчаливых мегер в черных хиджабах. Да я и сама в этом хиджабе парилась.

– А потом? Он тебя искал?

– Потом… Ох, Саня, долго рассказывать. Да и не хочется вспоминать. Ну а дальше…

– Постой-ка. Какая-нибудь Кения. Англичанин средних лет, вдовец с сыном. Тоже зануда.

– Ливан, немец, молодой, рыжий и… ну да – зануда, – она усмехнулась. – Что еще

про меня расскажешь?

– Так, разные вариации. Только вот итальянца в них не было.

– А вот и мой итальянец, кстати. Пашка приехал, – она мотнула головой в сторону подъехавшего, довольно потрепанного минивэна «Фольксваген». – Паоло, вообще-то.

Машина остановилась, и из нее вылез невысокий, весь такой круглый, как колобок, мужичок в клетчатой, расстегнутой до пупа, рубахе и бейсболке козырьком назад. Под крупным, сливой висящим, носом смешно топорщились черные с проседью усы.

– Правда, славный?

– Э-э… – я не нашелся, как еще выразить свое впечатление.

– А кого ты, собственно, ожидал увидеть? Марчелло Мастроянни? – Наташа засмеялась и приветственно помахала рукой. Паоло помахал ей в ответ и ткнул пальцем в мою сторону, дескать, это что еще за тип? Наташа погладила меня по голове и изобразила ладошками сердечко. Паоло состроил мрачное лицо и погрозил ей кулаком. Потом открыл багажник и начал что-то там перекладывать.

– Ревнивый? – спросил я.

– Для итальянца, как ни странно, совсем не ревнивый. Просто шутник. Любит дурачиться. Тебя бы с ним познакомить, вы бы спелись. Послушай, мы сейчас к дочке едем, внука пасти. Поехали с нами. Хоть поговорим толком, а то как-то на ходу… кувырком… Ведь столько не виделись. Ты и про себя ничего…

– Все же – вечер воспоминаний?

– А хотя бы!

– Тебе к дочке. А мне в Венецию – жену встречать, и через три дня – в Питер.

– Жаль, – она полезла в сумочку, валявшуюся на соседнем стуле, достала ручку и что-то быстро написала на салфетке. – Санька, мне пора. Это мой телефон. Ты звони, хорошо?

– Может, e-mail?..

– О, нет, это к деткам моим…

Мы поднялись, и Наташа вдруг крепко обняла меня и приклонила голову на мое плечо. Краем глаза я увидел Паоло. Вид у него был слегка озадаченный. Наташа отстранилась:

– Скажи, ты был счастлив?

– Ну, скажем так, бывал, – ответил я. – А ты?

– А я и сейчас счастлива!

– И ни о чем не жалеешь? – Вопрос был глупый, скорее, я мог бы адресовать его самому себе.

– А-а, жалей – не жалей, жить-то надо?

– Надо, – подтвердил я.

Она, как тогда – сорок лет назад – взяла мое лицо в ладони и с тем же грустным сожалением посмотрела на меня. Потом быстро поцеловала меня и легкой походкой пошла к машине, в которой уже сидел ее муж и, высунувшись в окошко, укоризненно качал головой. Открыв дверцу, она помахала мне рукой и покрутила указательным пальцем: звони, мол. Я кивнул и тоже помахал ей в ответ. Машина тронулась и через несколько секунд унеслась к Мантуе.

 

Почему я ее всю жизнь вспоминал? Может, я ее просто любил?.. Люблю?.. Буду любить?.. Не знаю. Как не знаю, позвоню ли я ей. Жизнь сложилась так, а не иначе. И, правда, что толку жалеть? Жить-то надо... Я расплатился за кофе, сел в свой арендованный «Фиатик» и покатил в Венецию – встречать жену.

 

 

Версия для печати