Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2016, 54

Стихотворения

Документ без названия

 

***
Место во времени – не тянет и на заплатку.
То хлеб всухомятку, то сахар вприглядку,
Жизнь всегда перешагивает через тебя и дует дальше.
Кто ты ей вообще? А раньше
Думала, будет, о чем вспоминать в монаршей
Старости, чай, в мезозой не была монашкой,
То и дело влюблялась. Но оказалось, 
Медленно, методично все забывалось.
Жалкий удел эволюции – зарастая скарбом,
Поступаться извилинами под скальпом.
Память теряет свойства жести
И эластичности, рвется на видном месте.
И через прореху, пока идешь облегчиться на ночь,
Половину любовников забываешь напрочь.
Так лакей в поместье по одному предмету
Тырит столовое серебро и, увольняясь к лету,
Поджигает дом и барыню. Память горит, горит,
Не читает описи, никого не корит.  

Вот и настали годы, когда я уже не помню,
Почему нас так тянуло на живодерню,
Кто входил, кто выходил в потемках,
О материях рассуждая тонких.
Помню только – были любови, были.
Помню еще остатками боли: били.
Помню, шкуру где-то как-то сдирали,
Но нарастала новая, из чугуна, из стали.
Вот тебе и развлеченье − пальцы совать в розетку,
Вспоминая силу тока, именную метку:   
Кто в тенистых складках скал, там, на заднем плане?
Кто на троне, кто на осле в нисане?
Кто представший во всей красе человечьим стаям?
Кто они мне все? Кто я им?

 

***
Я свет гашу, по дому проходя,
Такая сценография ухода
Мне нравится. Под шорохи дождя
Уснули ульи, полные народа,
Привычно ты озвучен там, в углу,
Поерзываньем плитки под ногами.
Бесплотный, пропусти меня к столу
С моими запятыми и слогами.

Сквозь горлышко бутылки, темноту,
Где поворот от кухни к коридору,
Я проберусь и ясность обрету:
Теперь-то мы готовы к разговору.
Да ты ли здесь? Или пошел плясать
Всего лишь кафель? Или лопнул космос?
Я свет гашу в той половине комнат,
Где ты мне что-то силишься сказать.

 

Хозяйка

В том временном отрезке, где из А
До пункта Б – лишь казни показные:
Сначала боль усилится, глаза
Устанут видеть мелочи земные,

Потом вольешься в боль и полумрак,
Как в коллектив вливается рабочий.
Закрой глаза. Теперь все будет так:
Боль не больна и цикл без кровоточий.

И будут встречи редкими в толпе,
Редчайшими в застолье. Кто-то встрянет:
− А помните покойного А. П.?
И смолкнут. А потом хозяйка встанет,

Ее слюной промоченное «…Ммда»
Скатѝтся с языка − не то досада,
Что был такой, не то в окне звезда,
Та, от которой света и не надо,

А надо ощущения, что там,
Во мраке, есть миры получше прочих.
− А он уж помер? – встрепенется сам
Хозяин дома, тоже из рабочих.

 

***
В деревню, в глушь – глядеть часами
В бездонный на небе ушат,
Где над дебрянскими лесами
Галактик стайки мельтешат.
В избытке россыпи мерцают,
И слышно, как невдалеке
Ключи от вечности бряцают
У сторожа на ремешке.
− Ненастоящей жизнью, знамо,
Теперь живут, – в углу вздохнет
Про нас хранительница храма
И снова на клюке уснет.

 

***
Я раньше думала, что старость – это
Дряхленье кожи, слабость ног и рук,
Ворчанье, многословье, пятен мета,
Сухие сводки о смертях подруг.

Нет, все это еще не старость, что ты,
Когда язык послушен, ясен взгляд,
Когда справляться с нею – час работы:
Помыть да накормить – и весь уклад.

Теперь моя старуха неприметна
В углу своем, как в садике трава.
Она теперь как будто бы бессмертна,
Поскольку в мертвом теле, а жива.

Молчит и смотрит, от таблеток пятясь,
Не в силах шелохнуться, хоть кричи.
И даже через самый плотный памперс
Несет смердящим запахом мочи.

Ее никто с Девятым не поздравил,
Главком и военком не зарулил,
Считать ее живою – против правил. 
Сажать ее в каталку − нету сил.

А на экране празднуют победу
Бессмертные полки народных масс.
…Умрет, и я отсюда перееду.
Хотя… она бессмертная у нас.

 

***
Похитрее будь говорила мать
Что дают бери да смотри не трать
Похитрее будь наживай добро
Все как есть вокруг сволочно хитро

Похитрее будь по любви не вой
Не бросайся в омуты с головой
Похитрее будь рот не разевай
Изводи обманывай убивай

Ну а я бесхитростной родилась
Говорила мать я не удалась
И казалось ей что меня съедят
И жалела тщетных своих затрат

 

***
Райские бланки заполнила,
А неспокойно внутри:
Я ничего не запомнила!
Господи, повтори.

Как доставали из прорези,
Как подносили к окну,
Там, где в лефортовской мороси
Плакал отец в вышину.

О, повтори тот сиреневый
Запах моей слободы,
Детства отрезок свирелевый 
С полифонией беды.

Обморок первой влюбленности
И многозвучье любви,
И немоту умудренности
В сердце моем оживи.

Господи, Ваше Высочество,
Навык учить возымей.
Пусть повторится вся в точности
Линия жизни моей.

Дай мне попытку повторную,
Чтоб наизусть, наизусть
Эту – с трубой и валторною –
Всематеринскую грусть…

Чтобы запомнить ращение,
Чтобы замедлить обвал
Времени. Ну же – решение?
Сам ведь, поди, забывал.

Памяти щелка замковая…
Кесарь утробу разверз…
Боже, какая знакомая
Музыка льется с небес!

 

***
На неделе рождественской мерзлой
Книгу памяти Бог стережет
И беде моей юной, но рослой,
Разгуляться вовсю не дает.

Говорит – не твоя она, неча
Потакать ей в часы Рождества.
Грех уныния – смерти предтеча,
Гефсиманского сада трава.

Сыплет снег с мукомолен небесных,
Перемолото горе мое.
Снег растает у дворников честных,
Посыпающих соль на жнивье.

Все склюет воронье, что съедобно,
Все светло, если жить не по лжи.
О, беда, ты отныне бездомна!
Там, за дверью, теперь сторожи.

 

Версия для печати