Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2016, 52

Три элегии

Стихотворения

Владимир Гандельсман

 

 

Со стороны

 

Как затеяно это, затеплено, из каких

красок соткалось в единое – золотых?

грозных? землистых? ненасытимо-живых?

Видеть непререкаемость их.

 

Видеть, как женщины на выпуклых парусах

плывут в роддома, как лежат на весах

младенцы, как начинаются титры –

то крылата кисть чертит в небесных полях палитры, –

 

как начинаются кадры –

то влетает ветер в квадратны

метры комнаты, и новые паруса

раздуваются, и на подвиг ратный

(потому что путь этот – безвозвратный)

снаряжаются подрастающие леса.

 

То ночные кроны

пошевеливаются, ночные корни

пробивают землю,

и сочная разрастается зелень.

 

То выходят игролюбивые

к пышноланитным и дугобровым,

чтоб сочетаться блаженно лаской и ложем, и львиные

рыки и визги нимф разносятся по дубровам.

 

Как потом затихает путаница-стихия,

и седой сатир, из-за мольберта глазея,

малюет два кокона, две сухие

оболочки, – прощай, Психея!

 

Он себя почитает царём в центре мира,

зная: там ни царя, ни сатира.

 

Есть огромный дышащий океан.

Не беснуйся, разума узник.

Как пустой орган

насыщает музыка,

так Его рука

водит кистью прицельной твоей и узкой,

отправляя в плаванье облака.

 

Если ж всё на свете быльё,

если время выжато и висит, как бельё,

если плесень расписывается на стене

и идут санитары, чтоб вынести в простыне

что-то страшное, отработавшее своё,

то зачем затеяно бытиё?

 

 

Зеркало сцены

 

Предложили роль. Я согласился.

Дни и ночи той поры бесценны.

Я в их труппе был кассиром, но косился

в сторону юпитеров и сцены,

на которой и заколосился.

 

Нет, не мигом. В роль вживаются не с ходу.

Но когда в твою звезду

Мастер верит, ты растёшь ему в угоду,

всей душой шепча: «Расту, расту».

 

Как любил я запах костюмерной,

бархат занавеса, доски декораций,

бутафорию – весь этот мёртвый

мир, способный воскресать и разгораться,

подчинясь актёрской вере вёрткой.

 

Вёрткость веры! Штукарям игры,

братству странников единокровен,

я любил вечерние пиры –

захолустные заезжие дворы –

все вкруг Мастера, с ним заодно и вровень.

 

Да! Но кто меня проникновенней

слышал то, чему учил он днем и ночью?

 

«До костей прознай себя, до тех мгновений,

что неуловимы, точно тени,

до любви врождённой, непорочной –

в существе твоём нет места многоточью! –

и отдай всё образу, и в нём исчезни».

 

Да? Но как из образа я выйду,

если полностью исчезну в новой жизни?

Он учил, чему не учат: чуду.

Я отрёкся.

Но не подал виду.

 

.....................................................................

 

Слишком роль свою ценю я

и особенно, когда целую

главного героя, и за мной толпятся

воины-легионеры с копьями, и злую

я вершу судьбу свою чужую

 

в ночь на пятницу.

 

 

Встреча

 

Из Тюбингена шёл в Афины.

 

В аллее лип богиня промелькнула –

и я решился.

Взял чашу чувств и тронулся свободно

в путь, господа.

 

Пел Аполлон и слух пленял, и солнце

светило пламенно, и речь ручья сверкала.

 

Сбегали города с холмов в долины.

День оплодотворял и пресыщал

трудом людей, но и сулил им отдых.

 

Пустел базар.

В прохладе вечера звучала арфа.

 

Я шёл и видел сам себя с небес.

Я всё вместил, но щедрость сил верховных

была равна – пробив меня насквозь –

их равнодушию. Нет, господа! –

 

НЕБЫТИЮ.

 

И вот уже ни облачка, ни пламени

костра вдали. Ужели я в раю?

Летели облакамни

по небу. Или по́ не-бо-ти-ю.

 

Тогда в закате мир померк безмерный.

 

Я заблудился. Чаша чувств моих

разбилась.

Стало облачно и хладно.

 

Болото с белыми глазами. Вологда.

 

И вот уж слышу голос старика: «Кто влип

в мою аллею лип?» –

 

«Я Гёльдерлинден.*

Я Гёльдерлинден. Я моя судьба». –

 

«А я как раз Судьбатюшков. Пойдёмте,

я познакомлю вас с Идиотимой».

 

_______________

*Linden (нем.) – липы

 

 

 

Версия для печати