Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2014, 43

Варицаии на тему Пауля Целана

Стихотворения

Борис Херсонский

 

 

***

где черное солнце осипа мандельштама там
черное млеко рассвета целана оно целебно
для всех
черное солнце вращаясь восходит у врат
горнего иерусалима на радость кротам
в упор не видящим собственных любовных утех
их рыльца розовы под стать нашим мечтам
мечты занимают первое место в списке
трат и утрат

у кротов передние лапки-лопатки
в глубине их нор под образами горят лампадки
кротки кроты на подземную святость падки

слова невесомее бумажных денег на них
можно купить только черное млеко рассвета путем
всея земли планеты и почвы как хочешь
так понимай
сам собою слагается сплетаясь корнями стих
черное солнце и черное млеко вдвоем
порождают черный ветер вот он настиг
если не вольному воля то спасенному рай

да будем помянуты там где отсутствуют
память и разум
где вселенная накрывается начищенным
медным тазом
где плоть и дух навсегда исчезают разом



***

твой ключ меняется меняется твое слово,
давая нести себя вместе с хлопьями снега или
овсяными хлопьями детства на молоке
называлось по-моему геркулес и что
                                               в этом плохого
двенадцать подвигов и вот враги отступили
и ты идешь налегке
послушен ветру тебя теснящему за пределы ума
снег облепляет слово комом
вокруг сгущается чернильная тьма
ты стоишь перед запертым вечным домом
твой ключ твое слово меняется в дрожащей руке.



***

Рыбы –
устремились ли рыбы за ним? Почему бы и нет
им, позвоночным, чешуйчатым, оснащенным
спинным плавником,
не привыкшим заботиться ни о ком,
не способным выпутаться из тенет,
хладнокраснокровным, прекрасносеребряным,
отражающим свет
не устремиться за ним, прямоходящим,
ухмыляющимся тайком?

Почему бы и нет?
Кто должен был здесь лежать, не лежит нигде.
Но весь мир лежит возле него, подоткнув под бок
старый клетчатый плед, не думая о вреде,
который он нанес прогрессивному человечеству.
Бог
знает, как внутренний мир глубок,
внутренний мир на все согласен, на все готов.

Мир, открывший глаза
разнообразью цветов.

Мир расширил зрачки и подобрал очки,
мир увидел – по белой стене ползают паучки,
сетка трещин напоминает очертания рек,
пятна на потолке – судьбы, что Бог миру предрек.

Пилат выводит Христа к толпе, говорит:
Се человек!

Се человек, претерпевший обиды,
согнувшийся, как от удара в дых.

Сам Пилат, однако, видавший виды,
был из числа слепых.



***

Никто уже больше не станет лепить нас из праха
земного из этой
осклизлой рыжей глины воспетой
вращеньем гончарного круга а казалось
такой пустяк
налепить эти сгустки на железный каркас костяк
надышать отогреть откормить получился толстяк
растопырены пальцы ложатся на отечные складки
брюшные подобные фартуку голова не в порядке
но никто уже больше не будет никто никогда
и никак

песнь лепестка над шипами розы песнь

остави долги но помни о должниках

я есмь все еще есмь



***

Вцепившись зубами в губку, мы пили
жадными ртами:
это было желчью на вкус, смешанной с уксусом,
то есть
наркотиком перед казнью. Боль отрицают там и
смерть не должна быть болезненна,
кабы не совесть.

Так всегда – вкушаешь горечь, а говоришь
о сласти,
ставишь на чет, а выпадает – нечет.
Язык лепечет о жизни даже у смерти в пасти:
смерть лепечет о жизни, все так же
лепечет, лепечет.



***

Из подкорковых ядер мозга, как из чечевицы,
прорастают былинки ночи, и,
не в силах остановиться,
цепляясь за щели в жизни,
как между камнями ограды,
тянутся ввысь, ожидая какой-то награды.

И мы онемели. Мы слова сказать не сумели,
верней, не посмели. Мы не имеем цели
вне тела, вне мира, вне рыбьего жира
в десертной ложке,
вне блюдечка молока на завтрак домашней кошке.

Наши взоры ждут милостыни от природы
вопреки Мичурину. В наши-то годы,
мы все еще тянемся ввысь, за любую трещинку
или зацепку.
Двумерной живописи мы предпочитаем лепку.
Потому что ни дом, ни мир не мыслимы
вне объема.
если способен чувствовать – чувствуй себя,
как дома.

Стенки сосуда растут из гончарного круга.
Стенки сердца растут из прощенья,
не зная друг друга.

Стены дома, стенки сердца и стенки сосуда
оседают в землю, в ожидании чуда,
в ожидании вечной отрады или иной награды,
не мыслимой вне восхождения
по грубым камням ограды.



***

И поныне виселица мнит себя
цветущей магнолией,
которой была когда-то – до удушья и боли ей
нет никакого дела она не чувствует веса тела
не отличает его от цветка
жизнь казнимого коротка
душа летела
подобно бабочке раскручивающей
спираль хоботка

смерть есть погружение тьмы
в собственные глубины
свет тут неуместен он не изменит общей картины
внешнего мира тут не помогут труба и лира
сладостный звук не прервет течения мук
смертного пира
и не развяжет за спиною стянутых рук



***

Это гуцульская баба полощет скатерть в реке
времен, согнувшись, воздев широчайший круп
к небесам лишенным святости. Закат,
как проба Пирке –
туберкулезный надрез, насечка.
Заскорузлые руки трут
пятна крови блекнут, и это – награда за труд.

Ветер полнит сосуды, река выносит еду:
глаз ослепший, оглохшее ухо, вместо рыбы –
змею,
вместо хлеба камень, вместо счастья – беду,
вместо моей – чужую, вместо чужой – мою,
и побивая своих, чтобы бояться – чужим,
на плоту плывет кудрявый мужеложец-режим.

Баба полощет скатерть во времени, чаще – в ночи,
надо мной проплывают флаги народов,
мелькают, вращаясь мечи,
И плывут поэты в гробах, заняв свои места,
и среди них тот, кто бросился
головою в Сену с моста.



***

Не устанет ходить к пустому колодцу
разбитый кувшин.
Поговорить о временах, когда не иссякла вода
в глубине, а кувшин был цел. И с горных вершин
глядели в долину укрепленные города.

А в долине цвели сады. И копошились в траве
шестиногие и восьминогие,
подрагивал солнечный блик.
И женщина в черном шла от колодца
с полным кувшином на голове,
и в глубине колодца отражался Небесный Лик.

 

Версия для печати