Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2013, 40

Оставить консьержу

Стихотворения

 

ИСХАК АДЫВАР. ПРАЗДНИК СУННАТ

 

«Ты скоро совсем взрослый будешь, совсем мужчина!»

Улыбка у Ибрагима золотая, а волосы – серебряные.

«Как ты – буду?» – я незаметно растер по асфальту его окурок.

«Зачем говоришь мне ТЫ? Старшим надо говорить ВЫ. Ты к маме как обращаешься?»

«ТЫ!»

«Напрасно. И маме, и мне нужно говорить ВЫ, хорошо?»

Я покраснел и кивнул.

Маме всё равно буду ТЫ говорить; мама – это мама.

А Ибрагим – это Ибрагим.

Он мне никто, сосед с золотой улыбкой.

«Скажи маме: я вечером зайду».

 

В следующий раз я увидел Ибрагима уже на своем празднике.

С утра по дому – женские перешептывания про мою свадьбу, словно что-то очень хорошее (например, ночная вылазка к мавзолею шейха Мустафы); новые запахи на кухне.

Какая свадьба?– мне только десять.

Я просочился на улицу: Мартин трижды звал по телефону.

Он принес маленький парашют – не носовой платок с привязанным пластилином, а такой полупрозрачный, с круглой дырочкой посередине и упругим парашютистом.

Я остался ловить внизу, Мартин полез на дерево…

И тут мимо прошел старик в чалме и с палкой — словно из сказки.

Халат на нем старый, засаленный, а борода – белая с двумя черными ручейками.

Старик поймал мой взгляд и остановился.

Я сделал вид, что смотрю мимо, в сторону нашего переулка.

В него-то старик и повернул.

Парашют Мартина чуть не тюкнул меня по голове…

Через пять минут появилась соседская девчонка, Гулькиз.

«Исхак, тебя Сарваса-ханым зовёт!»

 

Когда я вошел, в доме уже было полно гостей.

«Иди в свою комнату, поздоровайся с дедушкой».

«Каким дедушкой?»

Руки женщин меня подталкивали туда, где на полу сидел тот самый старик.

Рядом с ним постелен матрас.

У ближней стены – мамины подруги, я узнал Йилдыз-ханым

У дальней стены – несколько незнакомых мужчин, мамин младший брат Умут, а также Ибрагим.

Все смотрели на меня и улыбались.

«Иди, Исхак!» — сказал старик и тоже улыбнулся, но по-особенному, будто намекая на общую тайну.

Шейх Мустафа? — пронеслось над головой, едва не тюкнуло по темечку.

«Ложись, – сказала мама еле слышно. – Дедушка врач, он тебе температуру измерит».

В руке у старика действительно блеснул градусник.

Сердце сжалось, я лёг.

И тут произошло невозможное.

Ловкий старик уселся на мои ноги и стал скручивать с меня штаны.

Ибрагим, которого я видел теперь перевернутым, схватил мои руки и вытянул их к себе.

Боль, боль взорвала тело: проклятый старикашка резал его на мелкие кусочки.

 

«Зачем градусник?

Зачем так ноет буль-буль?

Зачем его обложили вонючей смолой?

Я убил этого страшного старика или это сделали мама с дядей Умутом

Я лежал на горе из матрасов, потолок закручивался в пружину.

Я слышал голоса, я их не узнавал.

Лучшее образование в Англии, а здесь только шампунь производят…

Совесть это еврейское изобретение…

Есть на Южном полюсе такая должность поднимальщик пингвинов; когда пролетают вертолеты, пингвины задирают головы, заваливаются на спину и самостоятельно встать уже не могут…

Она такие штуки делает: умеет мужчину носить между ног, умеет время у растений менять: за ночь может состарить дерево на пятьсот лет; и тебя, старый корень, сразу измылит в ничто только сунься…

Кровь пустить это еще не всё, важно пустить гены…

Каменный век, каменный век.

 

Каменный век! – так сказал немецкий хирург в госпитале, куда мама притащила меня среди ночи на своих плечах.

Большая кровопотеря, один миллиметр, ваше счастье, предупреждаю, я подам на вас в земельный суд, на всю вашу общину, за нанесение тяжкого телесного повреждения этому ребенку и всем последующим.

Красивый доктор, молодой, сильный.

Он похож на мою маму (КАК она на него смотрит!).

Он ругается, а мне не страшно.

Я знаю, что я теперь – мужчина.

И я спасу, спасу мою маму, я вырву ее из рук золотозубого Ибрагима!

 

Июнь 1980, Кройцберг. 

 

РОДИОН ХУХРА. ИСТОРИЯ КУЛИНАРА

 

Это тело Он предложил нам в снедь, чем и показал самую сильную любовь к нам; ибо кого мы сильно любим, того часто готовы даже съесть.

Иоанн Златоуст. 24-я беседа на Первое послание к коринфянам

 

Вот только не надо о якобы найденных под моими окнами скелетах, да?

Я никого не ел и соседям не предлагал: эти вкусовые апатики не достойны мыть мою посуду.

«Не могли бы вы попробовать наше харчо: не много ли соли? Нам соленое нельзя-а-а».

Дегенераты.

 

Лучшие дегустаторы – беременные женщины.

Говорят, в этом качестве их использовали в Аушвице: был там один повар-самоучка, по совместительству профессор физиологии.

Жену свою я беременной не видел, с ребенком взял, полуторагодовалым.

Значит, любил ее – а может, устал от одиночества.

А отпрыска ее сперва не полюбил – люто.

Черт его знает – не принимает душа, и всё тут.

Если совсем честно: тело не принимает.

Не вкусно пахнет чужой ребенок.

Есть такое растение – дуриан: у малазийцев считается деликатесом, пахнет протухшим луком и терпенами.

А мне еще в кулинарной академии Дим Саныч говорил: осторожнее с эндемиками!

…Жена с ним тетёшкается: ам, говорит, съем, говорит.

И ножку кусает, и ручку, и щёчку…

Однажды след оставила довольно глубокий на попке – а этому хоть бы что, смеется, будто игра такая.

…И мне суёт: поцелуй его, он же сладкий.

А я чувствую: возненавижу ее скоро – через ублюдка этого возненавижу.

 

Как-то – жены не было – готовил флан из телячьих мозгов и соус беарнез.

Нарезал зелень, эстрагон поделил на две части…

Зачем поделил?– вот все секреты вам расскажи!

Ладно, один открою.

Если ингредиенты класть частями – то и вкус будет «слоеный» (кстати, в сексе –

похожий принцип, не замечали?)...

…Залил первую часть вином, добавил некий тайный (ага!) ингредиент, подготовил желтки…

Момент ответственный, желтки при смешивании не должны свернуться; а тут этот крутится, мультики смотреть не хочет.

На секунду отвернулся – он уже на столе, в приправах моих шурует!

А для меня смешать гвоздику с кумином – как очерк о маньяке-детоеде в журнале «Гастрономъ».

Раскусил я вас, ничего не попишешь.

 

Контакт (тактильный) в моем искусстве крайне важен: душа, энергия — называйте как хотите – передаётся будущему блюду.

Я подготовил смесь приправ (шафран, хмели-сунели, базилик…), я этой смесью малыша натёр – всё выглядело как игра, ей-богу!

И как же он стал забавен – маленький Виннету, сын Инчу-Чуна; как бегал он по кухне, оставляя крохотные желтые следы.

Потом я посадил его на стол и стал обмазывать подстывшим к тому времени – пьянящим, как сухая осень – беарнским соусом...

Ах, что за нежность вдруг меня пронзила!

Я принял его, принял совсем – как СВОЕГО принял.

Ам! — сказал я кому-то впервые за целую жизнь; съем тебя! – сказал.

И был я несказанно счастлив, поцеловав божественное дитя в его раздвоенную сдобу.

 

…Когда жена вернулась, она застала нас на ковре; мы читали книжку с картинками: вот это бе-е-е, ягнёнок, а это му-у-у, телёнок…

А потом все вместе мы вышли во двор и приготовили из песка куличики (когда-нибудь… о да, я передам ему свое искусство!)…

У меня чудесная жена и чудный ребенок – вы их видели?

Они скоро ко мне придут, я вас познакомлю.

 

МУРАД КАЙСИ. УЧИТЕЛЬ ТАНЦЕВ

 

Известно, что шампуни от лупи вызывают лупь.

А кольца от беременности способствуют зачатию.

(Вывихнутая гомеопатия, similia similibus.)

Он ходит по номеру краковской гостиницы в ослепительно белых носках.

 

«…К тому времени я уж наигрался, натанцевался…

Словом, перебесился; всё подряд не трахал, ставил жесткие рамки.

Куришь – свободна, замужем – отдыхай, не умеешь носить каблуки – на фиг ты мне сдалась?..

Ну вот, приехал я в свой город — чуток погреться, маминых беляшей поесть.

Брат как раз с женой развелся и в Москву подался, с бизнесом.

Я поселился в его доме, через улицу от родового, бл…, гнезда.

Лежу под виноградом, читаю Сартра, любуюсь звездами.

Забил, бл…, на Европу, на Эмираты; ем, сплю, дышу глубоко.

И тут является Нисар, соседская девчонка, учил ее на велике кататься…

Слово за слово, хочу, говорит, Мурад, быть твоей.

У самой глаза в землю, но точку выбрали и – в неё.

Не хочешь, говорит, не женись. Будь моим первым.

Ну, думаю, за что боролся…

Нет мне покоя – нигде.

Ты, говорю, Нисар, хорошая девчонка, такая выросла красавица, такая умница.

Зачем я тебе?

Я плохой человек.

Нет, говорит, я тебя знаю: ты – хороший.

Я о тебе думала, я тебя ждала, ты мне снился – и прочий бред незрелой самки.

Нисар, говорю, я женщин не люблю.

Я их трахаю, но я их презираю.

Для меня все женщины – одно: что белые, что негритянки.

Я проститутками не брезгую и гондоны экономлю…

В общем, оговорил себя по полной, самому противно стало.

Короче, говорю, я вот тут лягу и закрою глаза.

Если не передумала, раздевайся и ложись рядом, займемся делом.

Лежу, считаю про себя до ста – чтоб не рассмеяться, потому что, бл…, тревожно...

Потом открыл глаза – нет ее, ушла.

Уф, думаю, бог уберег…

Прошло пять лет.

Приехал однажды по делам в Баку, на улице ее встречаю, Нисар.

Располнела, под ухом – шрам, глаза потухшие, на кончик носа куда-то смотрят.

Была замужем, родила, вернулась к родителям – вот в нескольких словах ее история.

Я, говорит, тебя не любила.

Просто хотела, чтоб жизни меня научил.

А мужа – совсем не хотела.

Нагрубила ему раз – ударил.

Потом стал бить регулярно – ушла.

Жизнь не сложилась.

Всё – дерьмо.

И вот я думаю: действительно, дерьмо.

Почему я ее отверг?

Почему не исполнил ее просьбу?

Зачем пожалел?

Ну, взял бы девку, обучил ее всему: быть счастливой, дарить любовь.

Сделал бы ее смелой, не задавил в зародыше страсть.

Такая женщина не будет одинокой.

На такую женщину руку не поднимешь.

Дурак я, Коля, что и говорить… дурак!»

 

Он падает поперек сдвинутых кроватей, я вижу серые пятки и ключ с прицепленным конусообразным грузилом.

Этот на прогулку не понесешь — обязательно вспомнишь оставить консьержу.

 

КАМЕНЬ

 

брошенный борзым подростком, попал в верхнюю, затылочную область позвоночника.

В больнице продержали неделю; при выписке дали совет не перенапрягаться: поменьше умственной деятельности, побольше свежего воздуха.

Впервые за тридцать лет супружества остался ночевать у мамы.

 

«…Равиль, мамы нет уже три года; что ты там будешь кушать?»

«Тут всё есть, Раюшка была, оставила».

«Скажи ей, чтоб навела порядок: вонь от этих кошек…»

«Скажу, скажу…»

Спустя неделю стало понятно: нужно забирать самой.

Зарядившись ядом против Раюшки и толерантностью к разного (подчас неожиданного) рода живности, отыскала в Старом городе облупленный забор с глухой калиткой.

Спустя еще полтора часа настала определенность: ТАКОЙ не нужен – а был ли другой? – теперь и не скажешь.

Проветрила дом, сходила на базар, принесла продуктов, бритвенных станков, моющих средств…

Чем еще помочь? — нужно думать о живых.

Ушла, испытывая почти облегчение — как однажды, покинув стены школы, потом — института, потом — вросшего в костную ткань конструкторского бюро.

 

…Изумился возможностям скрытых пространств, населенных гордыми своей бессмертной оболочкой существами.

Отключил телефон и электричество, вернув предметам естественное освещение, а организму — биологические часы.

Неподвижный ход вещей — такова была программа, которой не было.

На закате спускался в подвал, на рассвете вышагивал чердак.

Совершал обход деревьев (числом пять), принюхивался к складкам и морщинам, слизывал смолу.

Уступил древнейшему инстинкту бездумия, беспамятства, бесконца. 

…И долго еще сидел, прислонившись к полусгнившему косяку, на два пальца не доставая пепельной макушкой алой отметины «Раюша 11 мес.» и синей «Равиль 1 годик».