Инна Михайловна протянула с порога тапочки: А то грязь нанесешь… - Топчась на мокром половике, Илья Петрович неуклюже протиснулся в щель. - А зонт поставь в угол – натечет…

Вечерело, но солнце еще тускло густело на посуде, пуская по стенам зайчиков. Весь день налетали дожди, полоснув молниями, неслись мимо, и сейчас наступил просвет: у скользкого крыльца застрекотали цикады.

Стараясь не замарать вешалку, Илья Петрович снял плащ, поцеловав мать в отвисшую щеку. На подзеркальнике заблестел пузырек:

- Ты просила лекарство…

Инна Михайловна вынула деньги, но Илья Петрович отмахнулся:

- Куда прикажешь?

Пестрые обои скрадывали пятна, везде чистота, на подоконнике душно желтели флоксы, косили шеи гладиолусы.

Илья Петрович грузно опустился в шезлонг. Мать, горбясь на табурете, ревниво следила:

- Смотри, продавишь…

- Послушай, - взорвался Илья Петрович, – я же спросил…

Переезжая на дачу, Инна Михайловна пускала на лето квартирантов, и невестка не могла ей этого простить. Их семья ютилась в коммуналке: терлись спинами на кухне, чихали из-за линявшей соседской кошки. “Свекровь - чужая кровь…” – ворчали домашние, и Илья Петрович разрывался, как речной паром. Впрочем, его брак давно треснул, и в эту пропасть сыпались годы, изрешеченные склоками, в которых разменной монетой была дочь.

Теребя пуговицу, мать уставилась в стену.

- Ты бы открыла форточку…

Мать поёжилась, процедив сквозь зубы, что сквозняки опаснее динамита.

“Всех переживет”, - подумал Илья Петрович, целясь в дерево бегущей по стеклу каплей.

Но Инна Михайловна не захотела комкать свидание - на скатерти заклубился чай. “Этот злополучный шезлонг, - гремя блюдцами, причитала она. – Ты же знаешь, как я люблю тебя - каждый день молюсь…” Илье Петровичу стало неловко. Глядя на лопавшее пузырями варенье, он вспомнил, как в детстве, вычесывая упрямые колтуны, мать обнимала его худую шею и, отложив гребень, ласково шептала: “Кровинушка, мой ненаглядный…”

Посыпал дождь, забарабанил по крыше все сильнее, сильнее…

- Лиля звонила… - пробормотал он как можно безразличнее.

- Да? И как ей в Америке?

- Хорошо.

- Евреям везде хорошо…

Однажды он спросил, зачем она разлучила их, спросил с тупым равнодушием - пора желаний давно прошла. “Для тебя же старалась”, – не повела она бровью. И Илья Петрович поразился искренности старческого лицемерия.

- Если хочешь, открой форточку…

Из затянутого марлей квадрата потянуло сыростью. Застыв у окна, Илья Петрович раздвинул поблекший цветник, скреб ногтем запотевшее стекло. От мутной гряды вдруг оживших обид у него свело скулы.

- Как жена?

Илья Петрович пожал плечами. Он чувствовал себя зайцем, на которого охотятся с вертолета.

- Это потому что сходились без любви… - выносили ему приговор. – Вот мы с твоим отцом…”

Илья Петрович вспомнил мелочное недовольство, нескончаемую охоту за пылью и сцены через два дня на третий.

“Отчего Золушка терпела мачеху? - спрашивал отца маленький Илюша. – Почему не убежала за тридевять земель?”

Отвернувшись, отец невнятно бормотал, и на его сутулившейся спине читалось, что состарившемуся рабу не нужны оковы.

А теперь на Илью Петровича смотрел по утрам угрюмый мужчина, у которого волосы с головы все больше перебегали на шею, и, который в зеркале старел быстрее, чем внутри.

- И для тебя я все делала, - раздавалось, как в трубу. – До сих пор носки штопаю…

Илья Петрович уставился на ноги и густо покраснел.

Ливень унялся, только по стеклам еще причудливо ползли капли. А перед Ильей Петровичем, как в треснувшем зеркале, плыли университетские годы, бессмысленная, ради куска хлеба, работа, больная дочь. Врачи рекомендовали ей дачу, но Инна Михайловна не приглашала. “Будь я моложе, - из года в год твердила она, - а за ребенком ведь глаз да глаз нужен…”

Тяжелые ветки скребли жесть, тоскливо елозили по шершавому скату.

- Я так одинока… С тех пор как умер твой отец…

За мужем она была, как за каменной стеной. “Жизнь не сведешь к силлогизму”, – качал сединой отец. “Одни везут, другие погоняют”, - возражал ему Илья Петрович, когда достиг в зеркале его возраста.

А Инна Михайловна все лила воду на свою мельницу.

- Тебе меня жалко? – добавила она последнюю каплю.

Схватившись за виски, Илья Петрович закричал.

Сказано: “Чти отца и мать свою”. А о любви здесь ни слова. И так никуда не денешься. “Тяжелая ваша порода”, – угрюмо приговаривала жена. Он и сам чувствовал неперерезанную пуповину, видел в себе чужое, инородное тело, помимо его воли мать жила в нем, ее привычки липли, как тень.

Но бунтовать против генов, что плевать против ветра, и у Ильи Петровича скребли кошки.

Обжигая взглядами, Инна Михайловна кусала рдевшие губы, грозила переписать завещание, пугала Богом.

- Ты скоро пожалеешь…

- Неизвестно, кто вперед…

Хлопнула дверь, на веранде щелкнул телевизор. Илье Петровичу сделалось стыдно, помявшись, он взялся за плащ.

Набухшая листва едва шевелилась, в кустах глухо щебетали сойки. Пока он возился с калиткой, у соседей двигались занавески.

“Сердце не камень… - будет жаловаться им Инна Михайловна. – Кому он кроме матери нужен…”

После грозы было свежо, клочками бежало небо, по заборам буйно тянулась растительность. “Бывает, счастье само в руки идет, а схватишь – черная дыра…” - вынырнул из-за поворота бомж. Илья Петрович кивнул, прибавляя шаг. Но бомж, брызгая лужами, стал бубнить про несносное житье, про то, как ему все завидуют. Илья Петрович вскинул бровь. “Не умер, – и то завидуют”

И Илья Петрович опять согласился.

На станции он угостил бомжа водкой, выпил сам, пропустив свою электричку. “А ты в Бога веришь?” - вдруг спросил он. “По-разному, - оскалился бомж, косясь на стенные часы. – Сейчас, без двадцати десять – нет…”

“Всему свое время, - подумал Илья Петрович, - неправда, что прощать никогда не поздно…”

В тамбуре он много курил, сосредоточенно глядя на черневшие леса, избы, затопленные пруды. Все его дни нахлынули одной мрачной тучей. Куда идти? Всюду - чужие, но кто виноват - родная мать ест…

Сквозь бугры замелькала луна, поезд с треском глотал шпалы. Вдруг он с визгом затормозил на мосту. Гнулись пролеты, чернела внизу река. Старому рабу не нужны оковы, подумал Илья Петрович, прислонившись лбом к стеклу, потом навалился, стараясь отжать резиновые створки, представляя, как вылезет на рельсы и, неуклюже перевалив через перила, полетит в густую, темную воду. Двери не поддавались. Илья Петрович напрягся, просовывая в щель локоть, протиснулся плечом и вдруг на плешивой макушке почувствовал теплую ладонь: “Ты моя кровинушка…”

Тяжко вздохнув, застучал поезд, опять поплыла луна.

Илья Петрович забился в угол и плакал, плакал…