Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Берег 2007, 16

В глубинке

Рассказ

Они торчали вдоль перрона шагов через двадцать, как черные столбы. Морские пехотинцы, судя по амуниции и сдвинутым на ухо беретам. Зачем в сухопутную российскую глубинку - морскую пехоту? Очередной абсурд… Короткий, в два вагона, поезд уполз в лес. Между шпалами росла густая высокая трава - три года назад ее, помнится, не было. И фигур с автоматами, что вразвалку приближались, тоже не было. Я тревожно озирал станцию - где же Степан? В письме обещал встретить…

Единственного пассажира, меня шмонали не торопясь. Документы, бумажка с промежуточного КПП - все это, хмурясь, внимательно просматривал старший. Взялись за рюкзак, и тут я с облегчением заметил подъехавший “газик”. Не знаю, пропустили бы без Степана, скорее всего, нет. Тот сунул старшему в подсумок бутыль с чем-то мутным, после чего рюкзак сразу швырнули назад.

- Родственник, ребят… Понятное же дело…

 

Степан все такой же: сухой, поджарый, в неизменной “демисезонной” кепке. Только глаза какие-то красные, воспаленные, будто человек неделю не спал. Старший прикрыл подсумок, чтобы не торчало горлышко, но пропускать почему-то не спешил.

 

- Из Марьина?

 

Степан кивнул, с трудом удержав зевоту.

 

- Значит, филин?

 

- Чего спрашивать?! - влез прыщавый сержант. - Они там все - в Марьине, в Грачевке… Про бэтээр пусть скажет!

 

Как я вскоре понял, в районе Марьина пропал патрульный бэтээр. Но Степан глухо отвечал, что знать ничего не знает. И ссылался на городских, дескать, сами пускаете на машинах кого ни попадя.

 

- А это не твое дело! - грубо оборвал старший. - Филин, блин… Хоп!

 

Он щелкнул пальцем одной, потом другой руки - щурясь, Степан как-то странно навострил уши. Морпехи зло захохотали, затем повернулись и двинулись к скамейкам возле станции.

 

- Ну, обниматься некогда. Ехать надо, а то стемнеет скоро!

 

Оказалось, мост через Орлик разрушен военными вездеходами, а брод в сорока километрах ниже по течению. Степан торопил меня, так что вопрос о Василисе я задал уже в машине.

 

- Скоро, похоже… Может, и завтра разродится!

 

И “газик” рванул с места.

 

Я с тревогой оглядывал зеленые поля, островки рощ - в привычном пейзаже, казалось, было разлито что-то враждебное. Еще бы, не станут же выставлять кордоны от нечего делать! И вспоминалась паника трехлетней давности: повальные заболевания, падеж скота, а значит, необходимо тотальное переселение. Телевидение какое-то время надрывалось, потом заглохло. И хотя часть людей уехала, большинство осталось. В письме Степан написал, мол, должен и тут кто-то жить; в следующем послании он материл городских мародеров, грабивших брошенные дома, затем надолго замолчал.

 

Меня сорвала с места неожиданная телеграмма с просьбой помочь при родах Василисе. Я когда-то лечил все семейство Степана и лекарства им в городе доставал, словом, был семейным “Айболитом”. И сейчас не мог не откликнуться, хотя акушерство и не было моей прямой специальностью. В низине мелькнула голубая лента реки, и тревога поутихла. На Орлике когда-то была шикарная рыбалка: лещ, щука, да и сомика, бывало, вытащишь на жерлицу.

 

Оказалось, Степан теперь предпочитал охоту. Он не глядя вытащил откуда-то сзади завернутую в мешковину железку. Развернув, я обнаружил новенький армейский карабин.

 

- На самогонку выменял, - коротко сказал Степан в ответ на мой недоумевающий взгляд.

 

Иногда он зевал во всю ширь и тряс головой. Не высыпается, что ли? Это ведь я всегда считался лежебокой, на утреннюю зорьку хоть из пушки поднимай. А Степан, сколько помню, с пяти утра на ногах и до вечера бодрый, то в колхозе вкалывает, то на своем участке. Сонный Степан был немногословен. Мол, живем, хлеб жуем. Дети больше по хозяйству, потому что школа не работает. А Василиса - дура, конечно, что рожает, но теперь ничего не поделаешь.

 

Под капотом что-то заскрежетало, и “газик” вырулил на обочину.

 

В этом месте к речному берегу примыкал колхозный яблоневый сад. И, пока Степан ковырялся в двигателе, я разглядывал сморщенные плоды. Неужели и у Степана теперь такие же? Раньше в его саду и первоклассной антоновкой, бывало, полакомишься, и белым наливом…

 

Захлопнув капот, Степан вытирал руки ветошью.

 

- Видал? Нынче яблочки только на первач годятся… Хочешь хлебнуть? В бардачке есть еще поллитровка.

 

Самогонки, однако, не хотелось.

 

Не доезжая разрушенного моста, наткнулись на брошенный слева от дороги комбайн. Покосившийся, с поднятой к небу зерновой трубой, тот напоминал погибшего мамонта, который задрал хобот в последнем крике. И тут накатила тоска. Что же здесь произошло? И где люди, которых мы почему-то не видели? Срезая излучину, поехали в гору, где виднелась деревня. Но до самой околицы - лишь черные зраки окон и ни одной живой души.

 

За околицей высился ряд поросших травой холмов с дверцами. Это были погреба, их тут называли “блиндажами”, а над землей устраивали потому, что близко к поверхности подходил слой гранита. Из ближайшего к дороге погреба неожиданно выскочил пацан лет пяти и спустил штаны. Следом показалась женщина в платке и, тревожно провожая нас взглядом, стерегла, пока сынишка справит нужду. Вот так номер! Сбитый с толку, я долго оглядывался назад, не веря собственным глазам.

 

- Шею свернешь… - пробурчал Степан. Было видно: он чем-то недоволен.

 

- Они что там - живут?!

 

Степан неохотно объяснил, мол, некоторые живут, считают: опаски меньше. А затем вдруг выматерился, будто что-то вспомнив. Оказалось, Степан совсем забыл, что электричества-то нет! А если, к примеру, ночью схватится рожать?

 

- Ладно, придумаем для тебя чего-нибудь.

 

Перед глазами встала дикая картина: роженица в погребе, тусклый свет керосинки, и я - с младенцем на руках. Абсурд? А жить в “блиндаже” тогда что такое?

 

Степан все чаще клевал носом. Порой одно или другое колесо заезжало на обочину, машину трясло, и тогда он просыпался. Когда опять выскочили к реке, правое колесо побежало по кромке семиметрового обрыва, - и я вцепился в руль.

 

- Степан! Спишь, что ли?!

 

“Газик” встал как вкопанный.

 

- Сплю… Спать хочется… Охотимся же ночью… Сосну полчасика, хорошо? А ты толкнешь.

 

Вскоре он уже храпел, уткнувшись в руль. А я вышел к обрыву подышать и успокоиться. Внизу в воде серели огромные гранитные глыбы - если бы на них грохнулись… Заснули бы вечным сном!

 

Оглядывая лес на другом берегу и широкую опушку перед ним, я вспомнил: именно тут сажали “нелегальную” картошку, когда Степан втихаря отрезал от колхозного поля участок соток в десять. Я как раз был в отпуске, поэтому копку, таскание навоза с пастбища - словом, всю пахоту делили на двоих. Зато потом! В коммуналке, помню, когда привозил очередной мешок, соседи за деньги предлагали продать - картошка была отменная!

 

За лесом лежало Марьино. В этой деревне я оказался случайно: попав на рыбалке под дождь, хотел обсушиться и в крайнем доме был тепло привечен Степаном и его семьей, не зная еще, что сдружусь с ними на годы. Помог, конечно, статус медика - это для деревенских было святое. Смешливая Василиса, любившая подтрунивать над мужем, со мной была неизменно серьезна; и дети поначалу называли не иначе как “дядя доктор”. Но было и другое - чисто человеческое. Деревенские свадьбы, куда меня приглашали, поминки, работы на огороде - это как-то сближало, позволяло взглянуть на здешнюю жизнь изнутри.

 

Теперь казалось, что это было в какой-то другой жизни. Подойдя к машине, я наткнулся взглядом на вороненый ствол, что торчал из-под мешковины. И внезапно засосало под ложечкой, даже мелькнуло: а не податься ли на станцию, пока Степан спит?

 

Потом Степан нещадно гнал дребезжавший и надсадно ревевший “газик”. Почему-то надо было обязательно успеть до темноты. На полном ходу проскочили какое-то пепелище - сгоревший дом? - а затем впереди на дороге замаячила точка. Это оказался мужик на велосипеде; приблизившись, он стал сигналить рукой.

 

Остановились, Степан вылез и о чем-то переговорил с мужиком. А вернувшись, достал из мешковины карабин и положил на колени. К реке подъезжали на тихом ходу, словно Степан чего опасался. И действительно - на песчаном пляже торчал автофургон. Двое в комбинезонах прохаживались по берегу, а третий, в сапогах-болотниках, измерял палкой глубину.

 

- Видал? Начальству мы на хрен не нужны - зато эти прут, что саранча! За иконами, суки, намылились!

 

Нас заметили и взяли на изготовку ружья.

 

- Местные? - крикнул тот, что в сапогах.

 

Подъезжая ближе, Степан грубовато спросил:

 

- А чего надо-то?

 

- Тут где-то брод, говорят… Не знаете?

 

- А… Это вон там, от коряги. На том берегу сосну видишь? Вот на нее и держи.

 

Мужики переглянулись, влезли в машину и осторожно въехали в воду. Добравшись до середины, газанули - и фургон нырнул так, что скрылось лобовое стекло.

 

А Степан уже мчал влево по берегу. На полном ходу, разметая брызги, “газик” пересек реку, и тут сзади хлестнул выстрел. Водитель вертанул за ствол могучего дуба. Мотор заглох, резко клацнул затвор, и Степан кошкой соскочил на землю.

 

- Нагнись, что ли…

 

Взглянув на меня, он осекся. Наверное, в моих глазах читалось: неужели будешь стрелять?! На лице Степана отразилась досада. Он сел на место, и какое-то время мы слушали крики и мат, что доносились с реки. Выстрелов больше не было. Я осторожно выглянул - мужики выбирались на берег, покинув задравший зад фургон.

 

- Ладно, пусть уматывают! - зло проговорил Степан, заводя мотор. - Пешочком!

 

Потом долго молчали. Что-то изменилось, что-то обнаружилось такое, чего раньше никогда не смог бы и предположить. Ведь Степан, если окунь меньше ладони - и то всегда отпускал в реку! А тут - живые люди! Я пытался себя уговорить, мол, мародеры, отребье, да и сами первые начали! Но почему-то не срабатывало. Скрытая война, подумалось. Никому не известная, ползучая, тлеющая, как торфяной пожар.

 

- Бэтээр - тоже вы? - спросил я напряженно.

 

Степан резко затормозил.

 

- А ты переживаешь? Сказать бы тебе, что они тут вытворяют… А вообще-то - поехали!

 

Свернув с дороги, машина запрыгала по кочкам. Потом пошла сырая черная земля, на которой проступил рельефный след, оставленный гусеничными траками. Затормозили на краю обширного ядовито-зеленого болота, где след обрывался.

 

- Вот сюда и ухнули служивые… Сами, сами, успокойся! С девками гуляли, обожрались, ну и вот… А сказать - боимся, не верят ведь нам!

 

Метрах в пяти от берега на ряске разошлось черное пятно и булькнул пузырь. А на меня опять накатила тоска: Господи, где я? Уж не бред ли сумасшедшего эта здешняя жизнь?!

 

До Марьина было еще километров двадцать, причем половину лесом. А окрестности уже накрыла темнота. На фиолетовом небе проступили звезды, но вскоре скрылись за непроницаемыми кронами деревьев. Вглядываясь в дорогу, я видел лишь смутное мелькание серых пятен, а Степан гнал так, будто ехал в поле в солнечный полдень.

 

- Фары хоть включи! - не выдержал я.

 

- Накрылись фары… Давно уже…

 

Когда по лобовому стеклу хлестко ударила ветка, я втянул голову. Удивительно, но каким-то чудом мы вписывались в прихотливые изгибы лесной дороги. Иногда возникала смутная пугающая мысль, но я гнал ее, как очевидно нелепую. Чушь, глупость! Лес, невидимый и грозный, дышал в двух шагах; казалось, “газик” несется куда-то в преисподнюю. А я прижимался к дверце, все больше попадая под власть пришедшей в голову нелепицы. Степан ВИДИТ! - с отчаянием думал я. И чем дальше, тем уверенней становилась эта смутная догадка.

 

Машина заглохла на опушке, когда до деревни было уже рукой подать.

 

- Приехали…

 

Степан вылез, обошел кругом. В темноте слышались удары, наверное, проверял скаты. А я, сжавшийся, боялся лишний раз вздохнуть.

 

- Ты это… Не пугайсь, если что, - глухо проговорил Степан, угадав мое состояние. - Мы сами напуганные. Дети родятся какие-то не такие… Я ж тебя и вызвал, чтоб потом младенца в какой зверинец не свезли. Ты как-никак свой.

 

- Ну, пошли, что ли?

 

Но я наотрез отказался покинуть машину.

 

- Тогда жди, я людей приведу. Ружье знаешь где.

 

Вскоре шаги стихли в темноте.

 

Отсюда всегда были видны огни в деревенских домах. Но сколько я ни вглядывался, ни проблеска света не было впереди. Там, во тьме, жили люди, как-то приспособившись, в погребах, без электричества… Крикнула ночная птица, и я вздрогнул. Филин, - вспомнилось сказанное на станции. Я вдруг ощутил: здесь дышит своя, иная жизнь, которую Я НЕ ЗНАЮ! Кто они, которые сейчас придут?

 

Темнота впереди хранила молчание.

 

Санкт-Петербург 1993

Версия для печати