Я сидел в четвертом классе сталинской мужской школы, где и сидеть-то было незачем, поскольку система раздельных обучений окончилась, а с нею и счастливое детство наше, за которое спасибо товарищу Сталину.

Стояла поздняя изнемогающая весна. В окнах прыгала обезьяна. Она мыла окна и была женщиной. Смуглой, не нашей. Она замирала, запечатленная сверкающими стеклами, - выгнувшись, разведя колени, подставляя безумию солнца то сокровенное, что было ею – и обводила притихших школьников невидящим ошеломленным взглядом.

Она вбирала в себя солнце и слизывала его с губ – торопливым, язвящим, непрощающим движением языка. Она содрогалась под жалким халатом уборщицы, вцепившись в подоконник тряпкой. Содрогалась в том немыслимом счастье, за которым ничего уже не бывает. Как и не стало.

Другим утром, жизнь спустя, я опоздал в школу, и запнулся о ту паузу, которая есть смерть.

Ее уносили люди в робах, и уносили навсегда.