Макет пуст. За макетом мы стоим друг за другом. На зал. Или мы стоим за

макетом, как после встанут фигурки. На зал. Подходим. Садимся по разные стороны

макета. Через макет.

Я: Это совершенно не занимательная

М: и даже не поучительная история.

Я: Да и история ли вообще?

М: Всего несколько диалогов.

Я: Да два живых голоса,

М: ныне давно отлетевших,

Я: исчезнувших...

М: из земного эфира - муз. (песни).

Я: Достаточно ли этого для "истории"? (свет)

Я: Ах, какие бывают истории

М: с переодеванием,

Я: дуэлями,

М: брошенными малютками,

Я: оживающими мертвецами,

М: съездами партии

Я: и королевскими милостями!

М: Один Шекспир чего стоит!

Я: Позавидуешь да и только!

Я: А что у нас?

М: ... В простом прохладном вестибюле

Я: нашего "доходного" дома

М: Стоит высокий,

Я: наголо бритый,

М: в пенсне,

Я: Людвиг Карл ЛЕВЁ.

М: От родных я знаю, что он

Я: бывший банкир. Немец. Он наклонился ко мне,

М: десятилетнему,

Я: и протягивает теплую,

М: с длинными красными пальцами,

Я: руку и улыбается...

М: Не как другие, а наверное, по-особому -

Я: "по-банковски"... Пробивающееся сквозь грязный витраж нашего парадного июльское солнце бьет в его отполированную лысину, и она сияет - словно вырастает за его головой... Он мне нравится,

М: но я, еще маленький, стесняюсь и убегаю.

Я: Убегаю, чтобы навек запомнить и его лицо,

М: и его имя, и его пенсне...

Я: И июльский нимб его "банкирства"

отрывается от клетки муз.

Как? Почему... Бывший банкир? Немец?

М: Только что кончилась война... А он - сияющий, незыблемый,

Я: навечный...

М: Хотя бы в моей памяти.

Я: Потому пройдет еще лет тридцать -

М: и мои друзья, переехав на новую квартиру,

Я: обставят ее старинной, антикварной мебелью.

М: И на мой вопрос, откуда, напомнят:

Я: "А помнишь старушку,

М: Анну Павловну? -

Я: Профессоршу? Вот она, одинокая, все нам и оставила - в наследство".

Ставлю фигурку к фигурке - через макет.

М: И я действительно вспомню довольно громогласную, вздорную,

Я: не без вульгарности,

М: типично советскую громогласную профессоршу,

Я: гордившуюся тем, что начинала она с прислуги,

М: а стала доктором химических наук. И вот уж как двадцать лет

Я: завкафедрой в Менделеевке!

М: Я не любил ее,

Я: а она меня просто не замечала.

М: Да и Бог бы с ней и с ее наследством,

Я: если бы в разговоре не всплыла фамилия

М: ее давно умершего мужа

М: Леве! - М. ставит фигурку Л.

Я: Людвиг Карлович?

М: Да-а.

Я: Господи! Ну, чего не бывает на свете. Два имени связались в моей памяти. Два лица всплыли и встали рядом друг с другом. В моей памяти. Почему именно в моей? Ведь я им был никто - ни сын, ни родственник, ни ученик... Даже не наследник, как мои друзья. Шел год за годом,

М: менялась карта мира, умирали близкие,

Я: самые близкие... Без которых, кажется, ты не сможешь прожить ни дня, не сможешь просто выжить.

М: Разорвать белую пелену одиночества.

Я: Но я жил и жил, подчас удивляясь самому себе,

М: старел и,

Я: становясь эгоистичнее и тише... - Музыка

Но в этой тишине иногда, не часто, но с удивительной настойчивостью

Я: (через макет) я слышал их голоса.

М: Да, да, их - Анны Павловны и ее мужа...

Я: Они словно вырастали из чего-то необъяснимо близкого для меня -

М: из самой сокровенной памяти.

Я: Памяти, которую я не могу объяснить, -

М: знаю только, что она есть у каждого из нас. Слышать и слушать чужие жизни, которые то приближаются к твоей,

Я: то словно забываются,

М: но не уходят,

Я: а живут где-то рядом с тобой.

М: И посещают неожиданно,

Я: непредсказуемо, поднимают нас над своим одиночеством и эгоизмом.

 

(Сначала будто шум старинной пластинки, где чуть различимы голоса, где скрипит иголка, как на старинном патефоне. Потом все яснее, различимее... Исчезают деревянные интонации, словно на старой записи.)

АННА - Мама дала мне только эту сковородку. Я так быстро уезжала. Она схватила ее и говорит - береги, она чугунная. Замечательная.

ЛЮДВИГ - Действительно, замечательная. Никогда не видел такого совершенства. И какая легкая!

АННА - Настоящий чугун! Такая яичница на ней получается!

ЛЮДВИГ - А еще что?

АННА - А больше я ничего не умею делать. Не пробовала.

ЛЮДВИГ - Ну, с яичницей нам придется подождать - в доме пусто.

АННА - А как же вы живете?

ЛЮДВИГ - Один. {Анна вешает ткань).

АННА – (Остановилась. Твердо.) Теперь - не один. Меня же к вам прописали. Ордер выдали.

ЛЮДВИГ - {Пауза. Глаза в глаза к Анне). Это большая радость.

АННА - (С недоверием. Изучающе. Озадачено). Радость. Я думала - вы драться со мной будете.

ЛЮДВИГ - Драться? Зачем? {Пауза). Я давно не выхожу из дома. Они посчитали, что я, наверно, умер.

АННА – (не сразу) Да... {Сухо). Мне так и сказали. Ты там выброси труп. Помой... И живи.

ЛЮДВИГ - Ошиблись.

АННА - Ну, ничего! Долго-то не протянете.

ЛЮДВИГ - Да, старый... Мне уж тридцать четыре...

АННА – (Осматривается. Себе вслух.) Ну, я этот шкапчик поколю - буржуйку разведу. Теплее будет. Я подожду. (Глаза, ее дом. смеется). Я - терпеливая!

Уборка, что-то двигает, потом вытирает и т. п.

ЛЮДВИГ - А откуда... вы?

АННА – (в делах). С Бела Города. Дале-еко! (Смеется). Ох, и тоска у вас! Не пройти - не вымести. Чего так всего много?

ЛЮДВИГ - Пока я тифом болел, все комнаты заняли. Уплотнили - так сейчас говорят.

АННА - (смеется) А теперь вот и до вас добрались. Да вы живите, вы мне не мешаете. Если, конечно, на ноги обратно встанете.

Находит повестку. Песенка обрывается - Шопен. Входит плавно.

ЛЮДВИГ - А зовут-то вас как, милая?

АННА - Нюша. Можно Нюра... А вообще-то я - Анна.

Музыка: "Анна"

ЛЮДВИГ - А зачем в Москву? Война все-таки...

АННА - Тае - рожать! Меня бы отец с братьями убили, если бы узнали. Мамка вот меня и отправила в Москву с верным человеком.

ЛЮДВИК - Рожать? Вы?

АННА – (смеется) Еще не видно. Это фигура у меня такая - крупная. (Вздохнула: вспомнила, что дома было). А через месяц уже поздно было бы... я здесь уже с Покрова... (Выключает. Людвигу с правдой и болью). Думаете, легко мне было ордер-то на вас выбить? (Жестко про комиссара). Недаром третий месяц в прислугах у большого комиссара жила. (Слава Богу!) Это женка его мне подмогла, чтобы с глаз долой сплавить – (пояснение) ох, как за своего Тибора дрожала! (С лукавством) Думала,

уведу его с ее постели... (скрывается лицо - муз. хохочет. Напевает, заворачивается). Вы чего затихли-то?

ЛЮДВИГ – (в бреду; по-немецки...)

АННА - Чего это вы? Помирать вздумали? Это - не туды... Как же я одна-то останусь... Мне еще рожать надо. А так все какой-никакой, а человек. Эй, милый! Послушай... да чего тарабаришь? По-какому? Эй!.. Не помирай! Вот тебе и повестка пришла. Эта... Собирают вас - бывших. Да! Строгая повестка. Идти надо, а то расстрел. Слышишь? Затих... Господи, упокой душу раба твоего... (Пауза, плачет). Ну, так и быть, скажу - помер! Отмучился... (схватки). Шопен.

Ангел. (Христос отмучился .) Плач...

(Отлетает тот далекий разговор, словно уносится в космос... Так и в дальнейшем будут дневные и ночные диалоги, явные и скрытые признания, объяснения... Не всегда в хронологическом порядке - ну, ничего... Разберемся!)

ЛЮДВИГ - Что же ты плачешь - я ведь не умер?

АННА - То-то, что не умер. {Всхлипнула) А я уж комнатку под себя распределила. Думала, диван твой иль выброшу...

ЛЮДВИГ - Такой диван!

АННА - Глупость, конечно. Сжечь его надо было. До тепла-то еще месяца два.

ЛЮДВИГ - А меня ж куда?

АННА - Так я же и говорю - надеялась, помрешь ты.

ЛЮДВИГ – (не сразу). А зачем ты тогда за мной ухаживала? Вон даже молоко... Свежие яйца откуда-то достала?

АННА - Яйца мне из деревни прислали.

ЛЮДВИГ - Могла бы продать.

АННА – (не сразу) Это конечно... {Глаза)

ЛЮДВИГ - Что замолчала?..

АННА - Жалко... (вздохнула). Такая бы веселенькая комната у меня была бы. Подружек бы в гости звала. (весело). Я же на работу устроилась. На галошный завод.

ЛЮДВИГ - То-то от тебя синькой пахнет!

АННА - Тоже думала - одна буду, так и мыться прямо в комнате можно.

ЛЮДВИГ – (смеется). А меня стесняешься?

АННА – (смело). А чего вас, деда, стесняться? У нас в деревне бабы стариков-то никогда в разум не брали.

ЛЮДВИГ - Я понимаю - тебе в твоем положении... Трудно. Как же ты на химическом заводе? Будущая мать.

АННА - А жить-то как? Я тут все книжки ваши да картинки продавала. Чего похуже, потяжелей, - в печку! А что покрасивше - на рынок... А потом чуть не споймали. Советская власть-то строгая... (Неожиданно). Грех я на себя большой взяла. (Молитва). Когда за вами-то приходили, сказала - умер, грешный. Так что вас теперь со всех списков вычеркнули. И на карточки тоже. Так что вас вроде бы и нет.

ЛЮДВИГ - А если нет... Ведь и выгнать меня можно?

АННА – (вздохнула). Ой, смотрю я на тебя... да на себя. Битый да грабленый! Ты аж зеленый с тифу. А я - с пузом! (Неожиданно). Помыть-то тебя надо будет!

ЛЮДВИГ - (с ужасом) Меня? Помыть?!

АННА – (спокойно). А потом ты меня. (Серьезно). Жить-то надо как-то? Или как?

Автор: Из их разговоров трудно понять, что это были самые тяжкие послереволюционные годы. Они были небольшие люди и не думали о счастье человечества. Они защищались от него..'. И на это уходили все силы.

У истории и у конкретных людей разные отсчеты времени, великая История помнит Революции, войны, перевороты, съезды, правые и левые уклоны. А человек помнит тиф, сосущий голод - из месяца в месяц - жуткие исчезновения близких... Никогда не помнит собственную тоску, не связывает ее с определенным временем... Может быть, потому, что она всегда с ним. Эта печаль-тоска... И в молодости, и в зрелые годы...

(Снова тихий, почти шепотом, разговор....)

ЛЮДВИГ – (сердясь). Положи фотографии на место.

АННА – (смеется). - Не положу! А эта - фифа в шляпе - кто?

ЛЮДВИГ - Эта фифа? Моя жена.

АННА - Ой, страшна-то... Чего же она такая старая?

ЛЮДВИГ - Она не старая - полная просто... И потом шляпа, шлейф... Они, наверно, старят?

АННА - А она что, барыня была?

ЛЮДВИГ - (растерявшись). Наверно. В каком-то смысле...

АННА - А ты значит. Тоже. (Смеется, лишенец недобитый).

ЛЮДВИГ – (серьезно) Нет, я не был барин. Я - банкир.

АННА – (испуганно). Кто-кто?

ЛЮДВИГ - Председатель Московско-Рижского банка взаимного кредита. На Мясницкой и ныне моя контора. Я же тебе показывал.

АННА - Где Наркомат-то? (Озадаченно). Банкир?! Бухгалтер, значит?

ЛЮДВИГ - В каком-то смысле... {отвлекаясь). А это наши близнецы - Карл и Габи. Габриелла...

АННА - Ой, и путаники! Имя-то какое придумали... (Смеется). А что это за тетка старая?

ЛЮДВИГ - Моя теща. Баронесса фон Дерниг.

АННА - Дворянка (вздыхает). Ох, и плачет по тебе пуля. Кругом - белый, контра... (Хохочет) Боишься?

ЛЮДВИГ - Почему?

АННА - А чего ж ты четвертый месяц из дома не выходишь. Думаешь, не вижу -страх в тебе великий. (Тише). Пройдет.

ЛЮДВИГ – (не сразу). Пройдет... (пауза). Все пройдет!

АННА – (пригорюнившись). Вот похоронил бы их... Толстуху свою с детками, да с тещей. И сам помирать собрался. А тут глянь, я тебе на голову свалилась! (Тише) Ты, небось, убить был готов, что я к тебе в берлогу влезла? А? Теперь вон как смотришь!

ЛЮДВИГ - (растерянно). Как?

АННА - Не девка я, небось, понимаю... (То ли весело, то ли с отчаянием). Вот рожу тебе сынка - Карла второго... И будешь ты снова королем по земле ходить...

ЛЮДВИГ - Мне? Сына?

АННА - А кому? Не себе же!

ЛЮДВИГ – (не сразу). Чего же ты плачешь?

АННА - Хоть бы слово когда доброе сказал! Все такой увилистый, увилистый... Как коромысло!

(Тихо-тихо, издалека чуть слышная музыка - словно с другого конца света).

АВТОР - Мальчик умер при родах. Ему даже не успели дать имени. А через месяц Леве и Анна расписались в ЗАГСе. Был апрель 1926 года. Они вернулись домой вдвоем - не было ни свадьбы, ни свидетелей.

(Анна ставит патефонную пластинку. Это модная тогда румба).

ЛЮДВИГ - Потанцуем? (Анна молчит) Пойдем в синематограф? (Анна молчит) Крикни на меня! Ударь... Только не молчи! (Анна молчит).

ЛЮДВИГ - Будем жить. Как-нибудь все сложится...

АННА - (после паузы) - Остался ты один у меня.

ЛЮДВИГ - (тихо) Я? У тебя?! АННА - Тебя-то я уж не потеряю. И не думай! Хватит с меня хоронить.

ЛЮДВИГ - (не сразу) А кого еще... Ты похоронила?

АННА - Отца. Братьев...

ЛЮДВИГ - Когда?!

АННА - Когда-когда... Когда всех! - Порубали их - они с Махно были. А мать третий месяц как схоронили.

ЛЮДВИГ - А откуда знаешь?

АННА - Мне верный человек сказал.

ЛЮДВИГ - (повторяет). Верный человек...

АННА - Не ты же один - "верный". Так что теперь я кругом сирота. (Строго). Обижать меня - грех! Запомни! Бог накажет!

ЛЮДВИГ - (после паузы). Скрытная все-таки ты...

АННА - И ты не "душа на распашку". Все молчишь, молчишь... Как с сейфом с тобой жить. Такая вот у нас любовь.

ЛЮДВИГ - Плохо?

АННА - (весело смеется). Не плохо... Нет!

ЛЮДВИГ - Но все-таки любовь? Как в стихах?

АННА - Ага, как в твоем "Фаусте"!

ЛЮДВИГ - (смеется, почти хохочет) - Не в "Фаусте", а в "Фаусте". Фауст... И Маргарита.

АННА - (тихо повторяет). Фауст... И Маргарита. (Улыбнулась). Это я, что ли, Маргарита?

ЛЮДВИГ - Я... Яволь... (читает по-немецки "Фауста", останавливается)

АННА - Еще... Еще читай! Смеются, плачут. Гремит румба. (Людвиг все громче, все радостнее читает "Фауста". Почти кричит. И Анна начинает повторять за ним отдельные немецкие слова. Все громче... Все громче... Все громче - все радостнее).

АВТОР - 28 августа 1927 года Людвига Леве арестовали и выслали в город Кандалакшу, где он пробыл семь лет. Анна писала ему письма, посылала посылки. Она ждала. Он вернулся апрельским утром тридцать четвертого года.

АННА - Ты спи! Спи... Если хочется... Ты спи еще... ЛЮДВИГ - А сколько же я проспал? АННА - Уж третьи сутки пошли. ЛЮДВИГ - А ты так и не уходила?

АННА - Я, слава Богу, диплом пишу. Так удачно получилось, не надо было на факультет бежать.

ЛЮДВИГ - (смеется тихо). Ты? Нюра? Нюшенька... И диплом? Боже! АННА - (читает по-немецки из "Фауста)

ЛЮДВИГ - Помнишь? Маргарита...

АННА - Все удивляются - откуда у меня такое произношение.

ЛЮДВИГ - Они ведь должны знать, что у тебя муж...

АННА - Может, меня и в Германию пошлют!

ЛЮДВИГ - В Германию! Господи! Какое счастье! Знаю, знаю, ты меня теперь бросишь! Зачем я тебе нужен! Ты ИТР! А я кто такой? Безработный, подозрительный тип...

АННА - {перебивая). Ну, расскажи - как там было? В ссылке?

ЛЮДВИГ - (не сразу) - Нормально.

АННА - Ну, что ты заладил; "нормально, нормально..." И приехал -"нормально". И проспался - все то же! "Нормально"! {Неожиданно) Женщины у тебя там были?

ЛЮДВИГ - {не сразу). Это не тема для разговора.

АННА - Между мужем и женой?

ЛЮДВИГ - {твердо). Даже! Между мужем и женой...

АННА - Конечно, устроился в больнице. Врачихи там разные. Обеды с кухни получал! {Неожиданно) Она - красивая? Красивее меня?!

ЛЮДВИГ - {спокойно). Ей семьдесят три года. И она ходит с палочкой.

АННА - (в инерции гневе!) А-а-а...

ЛЮДВИГ - Почему ты мне не написал, что отказалась от меня? Я бы понял.

АННА - {почти спокойно) Иначе бы меня не приняли в вуз.

ЛЮДВИГ - Ты правильно сделал.

АННА - Что?

ЛЮДВИГ - (растерянно). Я ошибся в глаголе. Да, да... Ты правильно сделала... Сделала!

АННА – (передразнивает) "Лала-ла..."

ЛЮДВИГ – (встает) Я пойду.

АННА – (пораженная). Куда? Все в доме есть, я все купила...

ЛЮДВИГ – (не сразу) Я совсем пойду.

АННА - Прости меня. {Людвиг молчит) Но ведь у тебя там, в Кандалакше, была своя жизнь. Наверно, все ваши, бывшие... По-французски, по-немецки... Цирлих-манирлих...

ЛЮДВИГ - Я был санитаром в психиатрическом отделении.

АННА - Что ты? Что с тобой? Почему ты плачешь?! Милый, милый... Людик! (Плачет сама). Боже, что я наделал!

ЛЮДВИГ - "Наделала..." ла-ла...

АННА - "Ла-ла"... Бедный, бедный мой... Седой совсем... Глаза ввалились. Кожа да кости. А я... Я - дура! Дура!

ЛЮДВИГ – (спокойно). Ты - не дура. (После паузы). Ты живая женщина. И я тебя не спрашиваю про твоих мужчин. Я ни о чем теперь не буду спрашивать.

АННА - Меня не будешь спрашивать? Да, Людик?

ЛЮДВИГ - Я никого не буду спрашивать! Эти шесть лет в психиатричке! Это... Это...

АННА - Это - горе, да?

ЛЮДВИГ - Нет. Это не горе! (Пауза). Это хуже. Это - безысходнее.

АННА – (печально и тихо). Вот почему ты так кричал во сне!

(Тихо-тихо - в отдалении - играет румба из нелепой свадьбы. Но даже она не заглушает их подавленных, но явственных слез. Слез - вдвоем).

АВТОР - Один большой ученый сказал: "Время делает людей, а не люди время" (Наверно, он был добрый человек, потому что такую всеобъемлющую индульгенцию можно дать людям, только очень страдая... Видя на земле много низости, перевертышей, сломанности...)

А может - и неоправданных взлетов, нелепых карьер, торжествующего ничтожества?

Анна Павловна отсудила у соседей две оставшиеся комнаты. Как ей это удалось - одному Богу известно. Но теперь у них с Леве была отдельная квартира. В конце тридцатых - это было просто чудо! Она была молодой специалист, ее фотография появилась в журнале "СССР на стройке". Орденоносец, спортсменка, парашютистка, лектор женклубов, преподаватель военно-химической Академии.

А Людвиг Карлович, забрав поутру газеты из почтового ящика, прикупив еще с полдюжины в киоске "Союзпечать", что на углу, шел на склад и читал их до обеда. Анна Павловна возмущалась, и он соглашался с ней, говоря, что он - "скверный человек".

На пятый раз Анна Павловна поняла его признание и рассмеялась -действительно вся его жизнь теперь протекала на сквере.

АННА – (почти кричит). Приходишь с работы! Голова кругом! Еле ноги тащишь... А тут весь дом вверх дном! Что это за деревяшки?

ЛЮДВИГ - Обед готов. На плите.

АННА - Кому нужна эта рухлядь?

ЛЮДВИГ - Это бюро стояло в приемной графа Бенкендорфа Александра Христофоровича.

АННА - Ты еще ляпни где-нибудь об этом! Мало мне разговоров о моем муженьке!

ЛЮДВИГ - Мы в разводе. Я тебе не муж. Я тебе - домработник...

АННА - Выброси ты все это на помойку! От греха подальше!

ЛЮДВИГ - (спокойно). Ни за что!

АННА - Тогда я выброшу!

ЛЮДВИГ - Через мой труп! (Смеется). "Юпитер, ты сердишься!"

АННА - Я не Юпитер! Я доцент.

ЛЮДВИГ - (смеясь). "Доцент-прицент"!

АННА - Хорошо, это я виновата! Доволен? Я зря ругала тебя за безделье! (В сердцах). Займись чем-нибудь полезньм!

ЛЮДВИГ - Помилуй, матушка! Краснодеревщик - одна из самых почитаемых профессий в мире! (Хохочет). О-о... Ты еще будешь мной гордиться. Твой же Чернопятов будет здесь ползать на коленях - чтобы я починил его павловскую мебель! (Искренно). Она у него в отвратном состоянии!

АННА - (не сразу). А ты уверен, что сможешь стать краснодеревщиком? Профессионалом? Ты же белоручка?

ЛЮДВИГ - Я? (Пауза). Не замечал... (Неожиданною). Но ты же стала вузовским работником. Это было еще более невероятно!

АННА - (заносчиво). Ну, я - не ты! Я все-таки пролетарского корня! С моей анкетой...

ЛЮДВИГ - (тихо). Отец махновец. Мать - дочь кулака...

АННА - (вкрадчиво). И еще муж... (шепотом). Бывший банкир! (Не сразу). А это что за детские игрушки? Ты что, впал в детство?

ЛЮДВИГ - (после долгой паузы). А ты разве не видела мальчика в красной рубашке? Ну, в моей бывшей детской.

АННА - (тихо) И ты... Ты?

ЛЮДВИГ -(тихо) Да...

АННА - (шепотом). Значит, ты... его тоже видел? '-Тс-с-с... Он спит!

АННА – (встает). Я только посмотрю не него... {Открывает дверь) Никого! (Смеется неуверенно). А может... нам померещилось?

ЛЮДВИГ - Обоим? Н-нет! Он, наверно, убежал в Сад Баумана... Посмотри в окно! Вон его красная рубашка. Она же издалека видна!

АННА - {не сразу). Чернопятова арестовали.

ЛЮДВИГ - {тихо). "Вакансии как раз открыты..." {Пауза). Для тебя, (с мольбой). Не надо! Аня! Прекрати! Нельзя идти по трупам!

АННА – (почти кричит). Но у нас же сын! Сы-ын!

ЛЮДВИГ – (осторожно). Кстати, как его зовут? {Анна молчит). Валерий! Павел? Карл?

АННА - Да, да... Валерий. Как Чкалов! (Бежит по квартире с криком).

Валерий! Ва-ле-рий...

(Музыка... Как гневный порыв. И в тишине старый голос)

ЛЮДВИГ – (про себя) Ему было бы... Лет десять! С половиной... Он бы пошел в четвертый класс?

(Слышен зовущий голос матери: "Валерий? Ты где, Валера! Не прячься от мамы!”. После тишины, молчания, праздничной, новогодней музыки, налетевшей издали, а потом боя курантов, криков толпы - все под-сурдинку, издали, снова приходит тишина. Скрипит пластинка и два замечательно-старых голоса поют романс конца того века - Обухова и Козловский. Дивно звучит виолончель.

Слышно, как с шумом распахивается могучая, старинная входная дверь. Упругие быстрые шаги молодой, уверенной в себе женщины. И наконец, щелчок выключателя и голос Анны Павловны.)

АННА - Почему ты сидишь в темноте? Один?

ЛЮДВИГ - С Новым Годом! Анна! Подойди ко мне, я тебя поцелую...

АННА - С новьм годом, дорогой. (Целует мужа). Так где же твои гости?

ЛЮДВИГ - Наш винт закончился. Час назад. И мои старые холостяки отбыли по своим берлогам.

АННА - Какие же они старые? Ананий Викентьевич... Янкель Пейсахович. Камзалов...

ЛЮДВИГ – (шутя). Хорошее дельце можно было бы сложить. Как пасьянс. Деникинский штаб-ротмистр. Подрядчик Артеллерийского департамента. И бывший толстовец, а ныне - староста баптистской общины! (Смеется).

АННА - Ты, ты дошутишься!

ЛЮДВИГ - И не забудь еще меня! Потомственного почетного гражданина свободного города Кенигсберга! Члена Совета попечителей Московской Мариинской обители! Как ныне говорят - "владельца заводов, газет, пароходов..."

АННА - Господи... Не пей больше!

ЛЮДВИГ - Сегодня можно.

АННА - Посмотри на себя со стороны - в темной комнате, один... С бутылкой...

ЛЮДВИГ - Не с бутылкой, а со штофом. Со старинным голландским штофом... Присаживайтесь ко мне, профессор!

АННА – (устало). Я - не профессор.

ЛЮДВИГ - Скоро будешь! Ты будешь кем угодно...

АННА - Все смотрели только на мое платье! Ты - гений!

ЛЮДВИГ - Я давно подозревал в себе некоторую гениальность! Но что бы она пробудилась у меня в портняжничестве?! Это выше любых фантазий!

АННА - (смеется). Краснодеревщик, портной, повар, скорняк. Кстати, я захватила у Маховых французский журнал. Там совершенно потрясные туфли! Такие лодочки!

ЛЮДВИГ - (почти в ужасе). Ты хочешь, чтобы я еще тачал тебе сапоги!

АННА - (хохочет). - Ты можешь все! У тебя золотые руки!

ЛЮДВИГ - (тихо). Раньше я думал... Что у меня золотая голова!

АННА - (неожиданно). А что это за подарки?! Железная дорога? (Пауза). Кому?

ЛЮДВИГ - Ты же знаешь.

АННА - (моля). Не надо...

ЛЮДВИГ - Надо! Иначе я сойду с ума.

АННА - Ты... Мы с тобой... Мы не должны позволять себе. Этого!

ЛЮДВИГ - (прося). Я же на свои деньги. Я их сам заработал!

АННА - Я все понимаю! Но ты погибаешь. Один тут, в этих четырех стенах. Боясь всех и вся... Блестящий, умный, талантливый... Нежный, мой! Людя... Людик! Давай что-нибудь придумаем?! А?

ЛЮДВИГ - Хорошо, я могу пойти работать в сберкассу. Может... и возьмут? А?

АННА - Может быть! Может... Вот пройдут праздники. Будет новый год. Я так боюсь високосных годов. Ну, он прошел - сороковой год. Теперь впереди сорок первый. Год - как год... Ну, может быть, и в нашей с тобой жизни что-то случится... Хорошее! (Неожиданно). Что так смотришь на меня?

ЛЮДВИГ - Какая ты стала... (Смеется). Победоносная женщина!

АННА (обнимает его, целует, горячо, страстно). Людя, Дюдик! Дорогой мой! Радость, солнышко мое... Ты мне все простишь? уже все простил? Да?

ЛЮДВИГ - Я-то простил. Прощу... Только он не простит.

АННА - Кто? Чернопятов?

ЛЮДВИГ - Причем тут Чернопятов? Его уже в прах-то наверняка развеяли... (Жестко). Сын - не простит!

АННА - (кричит). Перестань! Перестань мучить меня! Ты - сумасшедший. Ты -изверг! Тебя надо обратно. В Кандалакшу. В психиатричку!

ЛЮДВИГ - (спокойно). Тише - иначе разбудишь мальчика.

(В ответ - только сдавленный, женский, безысходный стон. И музыка, которая постепенно становится грозовой.)

Трудно поверить, когда говорят, что русскому человеку война к лицу, что-то главное совершается в человеке. На следующий день Людвиг Карлович пошел записываться добровольцем, но вместо фронта оказался в КазЛАГе, как немец и "бывший". Два года бомбардировал начальство просьбами о фронте. И - о, чудо! - в октябре сорок второго, перед самой Сталинградской битвой был отправлен на фронт, провоевал два с лишним года ездовым на батарее тяжелых орудий и вернулся в Москву с двумя нашивками за ранения и тремя медалями, из которых одна была из самых славных - с медалью "За отвагу!"

Вот, подишь ты... Что ни делает с людьми война! Может, вся накопившаяся за годы и годы энергия, боль, обида, мужская отвага прорвалась в душе этого тишайшего человека, и он стал обычным героем, крепким и выносливым, солдатом безропотным и отважным. Никто, кажется, не поверил бы в подобные метаморфозы - кроме одного человека. Кроме Анны.

(В ночи два голоса. Два счастливых голоса).

АННА - Иди сюда... Еще! Иди сюда... Сладкий мой... Родной мой! Ох, поцелуй меня еще...

ЛЮДВИГ - Ох... (Смеется). Пожалей меня. Я хоть и вчерашний солдат, но я старый человек! Аня... Анечка...

АННА - Скажи ласково - Нюша! Нюрочка...

10

ЛЮДВИГ - (серьезно). Нет - Анна, Ан-на! Это прекрасно. Это как звук колокола. Ан-на... Ан-на... Ты слышишь?

АННА - (просто). Нет!

ЛЮДВИГ - Ох, смешная ты, моя. Какой я все-таки счастливый человек! Я даже не представлял, как я тебя люблю! Ведь ночи, дня не было, чтобы я не мечтал о тебе. Не думал, не вспоминал... Как ты ходишь... Царственно... Как улыбаешься, как

АННА - А как я сержусь?

ЛЮДВИГ - Царственно! (Целует ее). Из таких как, ты, императрицы получались...

АННА - Катерина...

ЛЮДВИГ - Нет! Та все-таки немка была!

АННА - Так и я немка... (Смеется). По мужу!

ЛЮДВИГ - Нет! Ты Елизавета Петровна. Анна Иоанновна!

Анна - (тихо). Лучше Елизавета... (тихо счастливо смеется) Вот у нас все как у людей и получилось - муж на фронте. Жена в эвакуации. Сын ... (споткнулась)

ЛЮДВИГ - (тихо). Сын... растет. У бабушки.

АННА - (недобро). Не надо! Перестань...

ЛЮДВИГ - Хорошо, я перестану... (Молчание).

АННА - (не сразу). Теперь тебе и на работу можно... Все-таки фронтовик!

ЛЮВИГ - (мягко). Потом об этом...

АННА - Почему - потом?

ЛЮДВИГ - Ну, не сейчас же - ночью. Я пойду в отдел кадров?! (Смеется). Что-то у тебя глаза стали чуть-чуть косить?

АННА - Говорят, у бабы это от счастья бывает.

ЛЮДВИГ - А ты счастливая?

АННА - О-о!

ЛЮДВИГ - Со мной счастливая? Или в эвакуации - без меня!

АННА - Все, что было в эвакуации, не в счет!

ЛЮДВИГ - Значит, все-таки было?

АННА - (вскочила). Фу - что-то пить хочется! Сейчас бы целое ведро кажется выпила. Знаешь, колодезной такой воды. Чтобы аж зубы заломило! (Смеется). Что ты на меня так смотришь?

ЛЮДВИГ - Постой-постой! Вот так... Как замечательно свет на тебя падает! Если бы ты только видела!

АННА - (смеется довольная). Мне уж говорили - Рубенс!

ЛЮДВИГ - (неожиданно). Пристрелить бы тебя... Сейчас часто такое бывает.

АННА - А ты пристрели! (тихо). Может, тебе лучше будет?

ЛЮДВИГ - (не сразу). Настрелялся я уже. На всю жизнь! (тихо) Иди к себе...

АННА - Но... Людя! Людик...

ЛЮДВИГ - (грозно). Иди к себе! (Добавил четко, но тихо). Война кончилась.

(После короткой, но бурной музыкальной паузы наступает удивительная тишина. Та тишина, про которую, наверно, сказано - "ничто в поле не колышется". Только истома июльского полдня... Словно проснувшись, пропоет петух, чуть качнется и звякнет ведро на колодезной цепи, просверкнет шепот листьев и парный полет ласточек. И снова тишина, зной, истома...)

ЛЮДВИГ - (беседует тихо, серьезно, спокойно... почти счастливо).

- Ты спи, Валерочка, спи... Перегрелся, наверно, но солнце. А я, если позволишь, посижу с тобой. Дай только прикрою спинку - все равно ветер-то для тебя опасный. (Пауза). Вот и хорошо. (Что-то тихо мурлычет про себя). Наша мама.... кормилица наша в такую жару экзамены в институте

11

принимает. Потом у нее кафедра. А ты же сам знаешь какое нынче время...
Всяческая борьба. С вредными идеями. С космополитизмом. {Тихо смеется).
А ты, наверно, и не знаешь, что это такое по-настоящему. Я бы тебе
объяснил, но, наверно, мои объяснения будут странными. Я ведь сам в какой-
то степени если не космополит... То что-то вроде. Родился в Варнемюнде,
под Ростоком. Это в Германии. И учился то в Петербурге, то в Риге, то в
Бельгии. В католическом университете Левен. (Смеется). Почти как моя
фамилия. Моя - не твоя... Твоя фамилия, как у нашей мамы - Абрикосова.
Так тебе будет лучше. Тебя не будут переспрашивать везде - и в милиции, и в
очереди, и в гостинице - "Как, как...Лева? Нет, не Лева, а Леве. А потом ведь
столько разных проблем с национальностью. Ведь я могу писаться и француз - мой дед Леве. Французская фамилия, другой дед - немец. Бабушки обе -еврейки. (Усмехается). А это сейчас не самая лучшая запись в паспорте. (Не сразу). Только, как быть с отчеством? Но ведь тебе получать паспорт еще через год. (Тихая, далекая музыка, чем-то напоминающая румбу...) Господи! Как хорошо... Тишина, деревня, солнце, зелень кругом. И ты - со мной... (Еле слышно). Навсегда со мной. (Помолчал). А на маму ты не сердись! Это она отправила нас сюда. Здесь всегда было хорошо. Я помню. Еще давно... Здесь жили замечательные люди, когда тебя еще не было. А я здесь уже работал... По распоряжению правительства. Не надо их осуждать - они потом почти все погибли. А мы с тобой живы. (Смеется счастливый). И у нас есть наша мама. Она большой человек. Она великий человек. Она спасает нас - она прячет нас с тобой. Да, да - пусть здесь, в Кандалакше... За много верст от Москвы! Но ведь это она не только для себя делает - но и для нас! Ведь если сейчас кто-нибудь узнает про нас с тобой. То где бы мы оказались? А? И мама наша. Ведь она заведующий кафедрой? Лауреат сталинской! У нее масса врагов! Ты же сам знаешь, как она умеет их наживать (смеется). Ну, прямо на пустом месте! (Смеется). А здесь мы с безопасности, про нас все забыли. Нас с тобой... (Усмехнулся) просто вычеркнули из всех списков. Вычеркнули из жизни. Зато мы живы... Мой мальчик! Мы живы! И мы вместе! (Задохнулся от приступа слез) и ни о чем не думай. А я буду читать тебе по-немецки. Ты же помнишь, как мы с тобой договорились - надо хорошо знать языки - английский, и французский... А немецкий ты слышишь каждый день. Итак... Слушай... Ведь во сне тоже прекрасно учишься, даже лучше, чем наяву. Итак Гете. - "Фауст". Где мы с тобой остановились? Да, да... Перед монологом героя в третьем действии. (Читает сначала тихо, потом все осмысленнее, спокойнее, читает почти царственно - словно никогда не уходила из этого человека его подлинная, высокая душевная стать.)

АВТОР - Ученые утверждают, что у человека шестикратный запас биологической прочности. Значит, он должен жить лет триста пятьдесят -четыреста. Библейские люди так и жили, если верить этой единственной из книг. Мы же на такую жизнь даже и не надеемся. Но иногда нам кажется, что такая бесконечная жизнь была бы для нас скорее наказанием, чем радостью. И виной тому не землетрясения и ураганы, не засуха или извержение вулканов. И даже не революции и голод, не войны и мор... А то, что мы так неуверенно называем

"человеческими отношениями".

Я не знаю, когда точно умер Людвиг Карлович... Нет, не знаю. Кажется, Анна Павловна пережила мужа лет на пятнадцать. Но еще в середине шестидесятых годов эту пожилую интеллигентную пару можно было встретить на Тверском бульваре почти каждый погожий день. На них многие невольно оглядывались.

12

Почти всегда в черных свободных одеждах. Они казались людьми из другого, ушедшего мира. Но одновременно выглядели победителями. Они пережили многое и многих... Они почти не разговаривали между собой, но и так было ясно, что это очень близкие, очень преданные друг другу люди.

ЛЮДВИГ - Прости меня, Аня. Я так мало тебе смог дать за всю нашу жизнь.

АННА - Ты любил меня. Что может быть больше?

ЛЮДВИГ - Я обещал тебе показать Париж, Италию... Лондон. А мы с тобой дальше Киева никуда и не ездили.

АННА - Разве в этом дело?

ЛЮДВИГ - И в этом тоже. {После паузы). Я прожил три жизни. Молодость – в Европе, еще до той войны, потом первая семья, первое счастье, карьера богатство... А потом уже - третья жизнь. Она состояла только из тебя. А ты прожила только последнюю - одну. Со мной.

АННА - (не сразу). Откуда ты знаешь?

ЛЮДВИГ - Знаю.

АННА - (резко). Откуда ты знаешь? Была карьера. Наука... Известность. Почти слава. У меня было много мужчин. Да, да... Меня любили, и я любила.

ЛЮДВИГ - Но ты все равно возвращалась домой. Ко мне...

АННА - Да... И ты иногда отворачивался, чтобы не видеть моих счастливых глаз.

ЛЮДВИГ - Или ненавидящих?

АННА - Нет! Тебе это только казалось. (Не сразу). Ты всегда был для меня всем - и отцом, и ребенком. И мужем. И сердцем моим. Ты! И только ты...

ЛЮДВИГ - (после паузы) Ты всегда была жестокая женщина. Скольких людей ты... Через скольких людей ты переступила.

АННА - Мне было кого защищать. И я ни в чем не раскаиваюсь.

ЛЮДВИГ - (не сразу). Даже в гибели Чернопятова.

АННА - (дрогнула). Может, только... Чернопятова? (Не сразу). Он был моя первая любовь.

ЛЮДВИГ - (не сразу). А я всегда думал... Что первой любовью для тебя был я?

АННА - Нет... Ты был что-то другое... (Тихо). Ты и Валерий.

ЛЮДВИГ - (резко). Не надо!.. Мы же договорились с тобой... Мы вылечились... Оба... Уже давно.

АННА - (упрямо) Ты! И наш сын! (пауза) Ну, и что - "его не было". Он был! Выл в наших сердцах. В нашей заботе... В каждом из нас...

ЛЮДВИГ-Не надо...

АННА - Нет, он придет. Он придет позже... (Смеется) Видишь, я уже тоже начинаю заговариваться. Как ты когда-то...

ЛЮДВИГ - Как мы вместе. (Смеется).

АННА - Вон видишь идет этот лейтенант. Высокий брюнет... Он мог быть таким? Ведь правда? Или еще вчера я видела: в Институт приехали по обмену аспиранты из ГДР. Один... Ну, просто вылитый ты в молодости.

ЛЮДВИГ - А ты меня и не видела - в молодости!

АННА - (не сразу). Ты прощал мне все! Кто еще на земле так мог меня понять? Даже я сама себя никогда так не понимала.

ЛЮДВИГ - (тихо). Нынче, кажется, уже понимаешь...

АННА - Кажется...

ЛЮДВИГ - Прости меня... Но очень давно. Когда мы с тобой только встретились.

АННА - Не надо!

13

ЛЮДВИГ - (настойчиво, но мягко). Надо... Когда я, в общем-то потерянный для мира... для себя человек. Увидел тебя! Я вдруг подумал, но ведь и волчонка можно приручить! АННА - (тихо). Хуже. Волчицу!

ЛЮДВИГ - Может быть... И если я смогу это сделать. Если я человек... То и она станет человеком. И тогда вся жизнь уже не бессмысленна. И не только моя! Вообще вся жизнь тогда имеет смысл. И какое-то еще другое значение. Да! Если дикость становится культурой... Если зверь становится человеком... Если глухота слышит мелодию...

АННА - Не надо дальше... Я уже старая. Я тоже что-то понимаю.

ЛЮДВИГ - (усмехается). И что же ты понимаешь?

АННА - Понимаю!

ЛЮДВИГ - (настойчиво). Так - что? Что?

АННА - (не сразу). Я когда-то проснулась ночью и посмотрела на твое светлое,

доброе... Такое детское лицо! И подумала... (Вздохнула). Неужели участь человека - это "жрать жизнь"? Хавать жизнь? Лопать? Хрустеть жизнью? Неужели вся жизнь - это только "большая жрачка?

ЛЮДВИГ - (целует ее). Анечка...

АННА - Нет! Анна... (Сквозь слезы). Помнишь, когда-то ты сказал: "Анна – это как удар колокола!" Ан-на... Ан-на... Ан-на..."

ЛЮДВИГ - (тихо).Ты видишь, он идет к нам?

АННА - Кто? Что с тобой! Людик... Людик! Возьми себя в руки!

ЛЮДВИГ - Тише... Он идет... Он уже близко... Посмотри, какой он.

Прекрасный... Как ты! У него твои глаза... Он строен и светел, как тополь.

Господи, это же Он. Ты только посмотри. Это же он... Наш... Сын!

(Короткий вскрик старой женщины... Сирена "скорой помощи"... Гулкий,

захлебывающийся удар и еще удар сердца... Частый, прерывистый... Потом

последний - и тишина.

С далекой музыкой, с тихим женским плачем, с почти неслышным отдаленным

благовестом. И, почти как насмешка, вдруг всплывшая, давно забытая всеми на

свете, раздается "румба" из двадцатых, канувших в Лету, годов...)

АВТОР - Анна Павловна долго - своенравная, резкая, потерянная... Она всегда

словно прислушивалась, не раздастся ли тот единственный голос, к которому привыкла больше, чем к своему. Ее лицо почти всегда было озабочено, словно она решала что-то очень важное для себя, на что она обязательно должна была дать ответ. Позже, даже, может быть, - в другой жизни. Мы, молодые, считали все это дурью и капризами... Мы, как я сейчас понимаю, не очень нравились ей - перед ее глазами стояли какие-то другие лица, другая жизнь, которая только мелькнула и, поманив, исчезла, "обещая только встречу впереди". Теперь мне кажется, именно она, а не мы, была права. Она так... дорого заплатила, заплатила всей своей жизнью, чтобы разглядеть в кромешном тумане дикого века, в одиночестве судьбы каждого что-то верное и надежное... Что открыл ей ее странный спутник - ее раб, ее муж, ее бог.

А ныне их обоих уже много лет как нет на этом свете, светлое лицо их сына, его открытый миру взор, кажется мне, все чаще и чаще всплывает из темноты, из снов... Из самой немоты нашего времени. И даже иногда будто мелькнет в вечерней толпе - то с улыбкой, то с надеждой, то с обещанием, что мы все все-таки выживем. И спасемся. Потому что - не мы первые. И не нам быть последними.