Я сидел на радаре. Собственно, не делал ничего.

Мы поднялись на высоту 23 километра, полуденного кайфа для. Кажись, были еще в

Мексике на пути в Мирамар и, между прочим, на истребителе F-14. Хотя все неважно после того, как увидел выгиб земли. Тогда все прочее на некоторое время теряет смысл. У нас уже было три заката. Думаю, можно было сказать, что прожит день не зря.

Как вдруг...

- Джон, - сказал я, - самолет горит.

- Знаю, - сказал он.

Джон был отрывист и сердит поэтому.

- Какие-нибудь мысли напоследок? – сказал я.

- Угу, парочку прокрутил. Но как-то не вдохновили. Не отражают момента. Херовая проза, - сказал Джон.

- Ты имел преимущество. Знал ведь, - сказал я.

- Угу, - сказал он, - собирался тебя обскакать. Запудрить мозги. Тогда все, что бы ты ни сказал, оказалось бы недостаточно хорошо. Я выдал бы нечто гениальное, а все, что сказал бы ты, оказалось бы недостаточно хорошо.

- Но, - сказал я, - не вышло. Или?

Он сказал:

- Не-ка. Не озарило ничем.

Крылья стали красными. Думаю, можно назвать их красными. Тень зарева на темно-синем мистического фламинго, очень космический, словно живая кровь. Самолет истекал кровью?

- Хорошо провел время в Перу? - сказал я.

- Не особенно, - ответил Джон. – Должен сказать тебе вот что. Уже давно я не проводил времени хорошо. Что-то возникло между мной и "хорошим временем" с тех пор, как мне стукнуло двадцать восемь или вроде того. Многое повидал, но ты знаешь: ничего не увидел. Будто все уже было увидено кем-то. Свежести не было. Стерли чьи-то глаза.

- Даже в Мериде? — сказал я.

- Даже, — сказал Джон.

- Даже в Тибете, где ты встретил жену? Красавицу американку, забравшуюся туда чисто случайно? – сказал я.

- Даже, - сказал Джон.

- Даже в Гренландии? - сказал я.

Джон сказал:

- Да. Даже в Гренландии. Есть новизна, но не свежесть. Следы на снегу.

- Может быть, — сказал я, — ты думаешь про Миссисипи, когда идет снег, когда ты пацан. И ты первый встаешь, и никого на снегу не было, никаких там следов.

- Заткнись, - сказал Джон.

- Слушай, мы что будем драться здесь в момент смерти? Смешаем это с горящим самолетом?

- Заткнись! Заткнись! — сказал Джон. Прокричал Джон.

- В чем дело? – спросил я.

Он не суетился с джойстиком или контрольными. Может, мы и горели, но оставались на уровне. Держались на 15-ти тысячах. Землю отнюдь не искали.

- Так что, Джон? — сказал я.

Джон сказал:

- Сукин ты сын, это было мое – этот снег в Миссисипи. А сейчас все смешалось с говном.

Бумага из его планшета летала по всей кабине, и я видел, как яростно он размахивал карандашом.

- Это было мое, это было мое, ты, гнилой хуесос! - Листки бумаги присосались к радару. - Понимаешь, о чем я?

Странички свисали сверху, а за ними видно было большую луну.

- Катапультируйся! Спасай свою жопу! - сказал Джон.

Но я сказал:

- А ты, Джон?

Джон сказал:

- Остаюсь. Только отдай мне, отдай мне мое.

- Но ты не сможешь, - сказал я.

Но он смог.

Мы с Селестой выходим на выжженность среди блондинистого песка под одной из этих черных романтических и никому не нужных гор милях в пяти от базы Мирамар.

Я теперь капитан-лейтенант запаса. Но если откровенно, меня все еще слегка колотит, даже когда я перегоняю "Скайхок" в Малибу и обратно.

Селеста и я, мы сидим на песке и молча глядим на выжженность. Весь металл уже убран.

Я не знаю, о чем Селеста говорит или что она думает, настолько я ушел в себя — полный паралич.

Передо мною долбанный триумф этого Джона.

Его шедевр.

 

Пер. с английского С.Юрьенена.