Осень Пастернака
 
Люби меня!...
Одна была - как Сольвейг,
другая - точно конница Деникина
Заныкана общественная совесть!
Поэт в себе соединял несо-
единимое.

Две женщины - Рассвета и Заката.
Сегодня и когда-то. Но полвека
жил человек на ул.Павленко,
привязанный, как будто под наркозом,
к двум переделкинским березам.

Он, мальчика, меня учил нетленке,
когда под возмущения и вздохи
“Люби меня!” - он повелел эпохе.

Он не давал разъехаться домашним.
“Люби меня!” - он говорил прилюдно.
И в интервью ”Paris dimanche”м,
и в откровении прелюдий.

Любили люди вместо кофе - сою.
И муравьи любили кондоминиумы
Поэт собой соединил несо-
единимое.
Любили все: объятия и ссоры,
и венских стульев шеи лебединые.

А жизнь давно зашла за середину.
У Зины в кухне догорали зимы.
А Люся, в духе Нового Завета,
была, как революция, раздета.
Мужская стрась белела, как седины.
Эпоха - третья женщина поэта,
его в себя втыкала, как в розетку -
переходник для неисповедимого.

У Зины в доме - трепет гарнизона.
И пармезан ее не пересох.
У Люси - нитка гарнизона
развязана, как поясок.

- Вас сгубит переделкинский
                                                  отшельник -
Не царь. не государственный ошейник
- две женщины вас сгубят.
Iґm sorry.
Настали времена звериные.
Какие муки он терпел несо-
измеримые.

А жены помышляют о реванше.
И, внутренности разорвавши,
березы распрямлялись:
та - в могилу,
а эта - с дочкой в лагерь угодила.
И в его поле страшно и магнитно
“Люби меня!” - звучало
                                                  как крещендо.
И этим cовершалось воскрешенье.

Летят машины - осы Патриарха.
Нас настигает осень Пастернака.

У Зины гости рифмами закусывали.
У Люси гости - гении и дауны.
Распятый ими губку в винном соусе
протягивает нам
                                                  из солидарности.

У Зины на губах - слезинки соли,
У Люси вокруг глаз синели нимбы…

Люби меня!
Соедини несо-
единимое…..
Тебя я создал из души и праха.
Для Божьих страхов, для молитв
                                                  и траханья.
Тебя я отбирал из женщин разных -

единственную.
Велосипедик твой на шинах красных
казался ломтиками редиски.

 
Люби меня!
Философизм несносен.
Люзина? Люся?! Я не помню имени.
Но ты - моя Люболдинская осень.
Люби меня!
Люби меня!
Люби меня!

Лик Демона похож на Кугультинова.
Поэт уйдет. Нас не спасают СОИ.
Держава рухнет треснувшею льдиною.

ПОЭТ - ЭТО РАСПЛАТА ЗА НЕСОЕ-
ДИНИМОЕ.

 
Гобелен
Я первый день рождения
Справляю меж людей.
Вы пришли, надеясь
на антиюбилей.

Анти Маяковский?
Анти Басаев?
Анти взорвать бы зал Чайковского?
Это не спасает.

Может, к попке бантик
приколоть велюровый?..
Колонны в белых ватниках
пухнут каннелюрами.

Скажу не на камеру,
чтоб вас не расстроить:
“Не время бросать камни,
время - камни строить!”

Мы же – антимыши
Книзу головой.
Антилопы мыслят
Тыльной стороной.
Антиглобалисты
Хочут шар земной

Никогда не ной –
Станешь Антиной.

В нашей антижизни
черное - белей.
Ты еще таджикам
справь антиюбилей!
Кажет нам прожилки
с изнанки гобелен.

Черный кобелина?
Белый Блок?
Мне из ГОБелена
проступает БОГ.

Бог елен Прекрасных temple
Год велел украсть все в темпе бля…
God eleventh of September
дембель предлагает тендер

Подсознанье. Гоби-ленд.
Бог. Изнанка. Гобелен.

Рядом разбирались,
вызвав антигрусь:
“Таллин убер аллес!
Юбер аллес Русь!”

Антиюбилярус?
отвечу вам:
“Господь uber alles!”
я строю Храм.

Мне Царевна - лебедь
в зеркале кривом
приоткрыла трепет
храмовым крылом.

Я Твои из Всенощной
слышу зуммера.
Лучшая из женщин
в камне замерла.

Бывшее купелью
для моих стихов
станет искуплением
земных грехов.

Я - первый из поэтов,
который для людей
Храм построю. Это -
антиюбилей.