В. Е. Максимов (Лев Алексеевич Самсонов), писатель русского зарубежья, основатель и редактор журнала "Континент" (Париж, 1974-1992). Автор романов "Семь дней творения" (1971), "Карантин" (1973), "Ковчег для незваных" (1976), "Заглянуть в бездну" (1986), "Кочевье до смерти" (1995), повести "Как в саду при долине" (1993), автобиографической книги "Прощание из ниоткуда" и др.

26 июня 1973 года Московское отделение Союза писателей исключило из союза Владимира Емельяновича Максимова за роман "Семь дней творения". Максимов выехал во Францию, где основал журнал "Континент" (точнее, о новом журнале Владимир Максимов объявил в Лондоне, и я имел честь при этом присутствовать). Журнал продолжает выходить - теперь уже в России.

В СССР Максимов имел репутацию вполне благополучного писателя: первый сборник его лирики был опубликован в 1956 году, первый роман - в 1961. Романы "Семь дней творенья" и "Карантин" были запрещены цензурой, после чего автор счел за благо их публикацию на Западе. В 1973 году прозаика исключают из ССП, в 1974 году он уезжает во Францию, где год спустя узнает о том, что Родина и партия осчастливили его лишением советского гражданства. Годом позже благодаря поддержке известного западногерманского издателя Шпрингера Максимов основывает журнал "Континент" и становится его редактором.

См.

http://www.mhg.ru/bull/b16/chapter2.htm
http://www.hronos.km.ru/biograf/maximov.html
http://www.vor.ru/culture/cultarch144_rus.html
http://www.klimov.donetsk.ua/readroom/protocol/5.html
http://www.rusglobus.net/rg_ru/abroad/GZL/lesn_max.htm
http://derzhava.narod.ru/page4.htm

Русский писатель, публицист. Родился в Москве 27 ноября 1930, сын рабочего, репрессированного в кампанию борьбы с троцкизмом. Сменив фамилию и имя, сбежал из дома, беспризорничал, воспитывался в детских домах и колониях для малолетних преступников, откуда совершал побеги в Сибирь, Среднюю Азию, Закавказье. Получил профессию каменщика в школе ФЗО. Работал на стройках, искал алмазы на Таймыре.

В 1951, после освобождения из мест заключения, был определен на жительство в одну из станиц Кубани. Начал выступать как колхозный поэт в газетах Краснодара; в 1956 в г.Черкесске опубликовал сборник стихов и поэм Поколение на часах - художественно невыразительный в силу поверхностной публицистичности и штампованности поэтической речи. В 1961 в сб. Тарусские страницы вышла повесть Максимова Мы обживаем землю, где на основе впечатляющего личного опыта рассказывалось о поисках «аутсайдерами», таежными бродягами, мужественными и неспокойными людьми, своего места в жизни.

В 1962 известный писатель-функционер В.А.Кочетов опубликовал в руководимом им журнале «Октябрь» повесть Максимова Жив человек, вызвавшую доброжелательные отклики (инсценирована в 1965 Московским театром драмы им. А.С.Пушкина), и ввел молодого литератора, с конца 1950-х годов вернувшегося в Москву и в 1963 принятого в СП СССР, в редколлегию своего издания (1967-1968). В 1964 Максимов опубликовал «производственную» пьесу Позывные твоих параллелей.

В то же время усиление трагических нот в творчестве Максимова (рассказы Дуся и нас пятеро, Искушение; Шаги к горизонту, др. назв. Баллада о Савве, все 1963; повести Дорога, 1966; Стань за черту, 1967), острота коллизий, обнажавших социальное неблагополучие советского общества и искажение в нем нравственных ориентиров, привели писателя к созданию программного романа-эпопеи Семь дней творения (1971), пронизанного тоской по христианскому идеалу. Здесь прослеживается судьба крестьянского рода Лашковых, оторванная от корней - земли и православия, их новые социальные роли - железнодорожники, строители, дворники, актеры, лесничие, их новая житейская география - от Москвы до казахстанских степей, их печальная подчиненность законам тоталитарного государства, возбуждавшего то неестественную тягу к перемене мест, то неистовый энтузиазм, то политическую подозрительность и ввергшего народ в губительный водоворот войны. Тяжкое прозрение переживает старейшина рода Лашковых, самоотверженно служивший «делу коммунизма» и на исходе жизни осознающий горькую неправоту своего пути.

Проповеднически-морализаторский, откровенно тенденциозный пафос жесткой прозы Максимова вместе с тяготением писателя к «босяцкой» романтике, людям «дна» с их неизменной ненавистью к любым благополучным хозяевам жизни, особенно ярко проявившийся в первом романе Максимова, позволяет критикам видеть в его творчестве сплав художественных традиций Ф.М.Достоевского и М.Горького. Одновременно эта тенденция способствовала расцвету публицистики Максимова, затрагивающей вопросы политики, религии, идеологии, литературной жизни, национального самосознания, непримиримой к фальши не только советского, но и постперестроечного общественного устройства (как и западной демократии - памфлет О носорогах) и ассоциирующейся порой с современным русским антизападничеством и «почвенничеством».

Углубляет разногласия с советскими властями следующий роман Максимова - Карантин (1973), где двое в поезде, остановленном в степи из-за эпидемии холеры, ищут в друг друге, а затем и в Спасителе опору для духовного возрождения и выхода из круга бесцельного и греховного существования. Опубликованный на Западе и в самиздате, роман послужил поводом для помещения его автора в психиатрическую больницу и исключения из СП (1973). В 1974 писатель-диссидент эмигрирует, поселяется в Париже и основывает там журнал «Континент» (до 1992), продолживший герценовские традиции вольного, обличительного русского слова в изгнании. Вокруг издания собрались наиболее активные силы эмиграции «третьей волны» (в т.ч. А.И.Солженицын и А.А.Галич; среди членов редколлегии журнала - В.П. Некрасов, И.А.Бродский, Э.И.Неизвестный, А.Д.Сахаров, называвший Максимова «человеком бескомпромиссной внутренней честности»). В 1990-е годы, в один из своих частых приездов в Россию, Максимов передал «Континент» московским литераторам.

Во Франции Максимов пишет романы «Ковчег для незваных» (1976), повествующий об освоении Советами Курильских островов после Второй мировой войны, и Заглянуть в Бездну (1986), историю любви адмирала А.В.Колчака, - оба на подкрепленном документальными сценами и справочными материалами историческом фоне, с отчетливым неприятием большевизма, трактуемого как апофеоз насилия и исторического волюнтаризма, антипод христианской цивилизации; а также роман «Кочевание до смерти» (1994), насыщенный автобиографическими реминисценциями, полный обличений не только советской действительности (особенно через призму рассказа о казачьем мятеже 1920-х годов), но и тяжкой атмосферы суетной и деморализованной русской эмиграции.

Антикоммунист - и постоянный (в последние полтора года жизни) автор газеты «Правда», беспощадный аналитик и верующий христианин, для одних - беспринципный капитулянт, для других - пророк, Максимов явил в своем противоречивом облике некую ипостась неистового протопопа Аввакума, одержимого идеей непременного «отстаивания» России и всего русского во враждебном, по его мнению, кольце западной цивилизации.

Умер Максимов в Париже 25 марта 1995.

ЛИТЕРАТУРА

Иванова Л. Еще раз о зле и добре. - Знамя, 1963, № 3
Берзер А. Победил человек. - Новый мир, 1963, № 4
Бушин В. Спор века. - Звезда, 1963, № 4
Аннинский Л. Оправдание одиночества. - Новый мир, 1971, № 4
Максимов В. Собрание сочинений, т. 1-6. Франкфурт-на-Майне, 1975-1979
Краснов-Левитин А. Владимир Максимов. - В кн.: Краснов-Левитин А. Два писателя. Париж, 1983
Максимов В. Собрание сочинений, т. 1-9. М., 1991-1993
Максимов В. Избранное. М., 1994
Максимов В. Самоистребление: Публицистика последних лет. М., 1995
Виноградов И. Между отчаянием и упованием. - Континент, [М.], 1995, № 83

Родился 27 ноября 1932 года, умер 26 марта 95-го. Прозаик, драматург, издатель, правозащитник. Исполнительный директор Интернационала Сопротивления (1983). Известен своей острой полемикой с левыми интеллектуалами Запада. По убеждениям был «христианским анархистом». Работал для журнала «Октябрь». Последние 20 лет провел в Париже. Большинство его книг выходило на Западе, среди них были «Прощание из ниоткуда» (1976), «Ковчег для незваных» (1979), «Сага о носорогах» (1979). Советское гражданство ему вернули в июне 1990-го.

Родился 9 декабря в Ленинграде в семье крестьянина, посаженного в 1933 в тюрьму как "троцкист". Максимов беспризорничал, затем воспитывался в детских колониях, из которых шесть раз убегал.

Окончил школу ФЗО (фабрично-заводское обучение), получил профессию каменщика. Работал на стройках; искал алмазы на Таймыре. С 1952 работал на Кубани, где и начал писать. Первый сборник стихов и поэм "Поколение на часах" вышел в 1956.

Максимов заявил о себе как писатель повестью "Жив человек", напечатанной К.Паустовским в сборнике "Тарусские страницы" в 1964. Сборник был осужден критикой, редактор снят за "политическую близорукость".

В 1970-е написал романы "Мы обживаем землю" и "Семь дней творенья". Эти романы вызвали такой шквал осуждения, что Максимов вынужден был эмигрировать (1973). В Париже организовал журнал "Континент", выходивший на 11 языках. Журнал был задуман как издание, объединяющее силы сопротивления тоталитарной системе и идеологии, и он выполнил эту роль. В разное время в нем сотрудничали А.Солженицын, А.Синявский, А.Сахаров, И.Бродский и многие другие представители творческой интеллигенции.

На Западе были опубликованы романы Максимова "Ковчег для незваных", "Карантин", "Сага о Савве", публицистическая "Сага о носорогах". В 1990-е романы Максимова были переизданы в России, а в 1991 вышло его собрание сочинений в восьми томах. В 1992 в театре им. В.Маяковского была поставлена пьеса Максимова "Кто боится Рэя Бредбери?".

В 1990 писателю было возвращено советское гражданство, которого его лишили после эмиграции за границу.

В последние годы жизни он часто приезжал в Россию и подолгу жил в Москве, надеялся на скорые демократические перемены. Действительность показала, что надежды были преждевременны. В выступлениях Максимова все чаще звучали пессимизм и неверие в будущее России. В 1995 В. Максимов скончался.

Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.

"Я - ХРИСТИАНСКИЙ АНАРХИСТ: МНЕ БУДЕТ НЕУДОБНО ПРИ САМОЙ ИДЕАЛЬНОЙ ВЛАСТИ..." 27 ноября исполнилось бы 70 лет писателю Владимиру Максимову
Александр Щуплов

С Владимиром Максимовым мы встретились в рождественские дни 1994 года в Варшаве на конференции "Новые явления в восточнославянских литературах в 80-х гг. ХХ в.". Ночь напролет просидели в мансарде Российского центра науки и культуры. В те годы писатель вызывал у многих удивление, восхищение, неприятие, неприязнь, и хотелось поставить все точки над "i" в разговорах и злословиях вокруг его загадочной и противоречивой фигуры. Так и родилось это интервью, эпиграфом к которому можно поставить знаменитые строки Мандельштама: А мог бы жизнь просвистать скворцом, / Заесть ореховым пирогом... / Да, видно, нельзя никак.

- Владимир Емельянович, наступающий 1995 год - Год Черной свиньи. Как вы полагаете, ожидает ли Россию какое-нибудь очередное свинство? Хотя, с другой стороны, свинья - российская кормилица...

- Русская свинья, так сказать, многолетнего производства: из года в год почему-то все больше растет. В новом году, думаю, еще сильно подрастет. Мне кажется, ничего хорошего ждать не приходится. В конце концов свинья не выполнит свою функциональную миссию: нас не накормит. Самое страшное, что страна уже не только не стоит, но лежит. Как ее поднять? Можно придумать различного рода экономические, идеологические, культурологические концепции... Где она, та панацея, то средство, которое сможет помочь нам подняться? Я его не вижу. Поэтому не думаю, что Год Свиньи обещает что-то хорошее в этом смысле.

- Наша беседа проходит в рождественские дни. Неужели она будет донельзя безысходной? Не жду от Максимова рецепта - и все-таки, как вы думаете, в каком направлении стоит идти, чтобы выйти на свет?

- Если бы я знал... В этом и вся суть: нет и не вижу ни в ком и вокруг себя Моисея, который бы знал, куда нам идти.

- На кого из политиков вы делаете ставку?

- Есть много вполне достойных, масштабных людей. Впрочем, назовешь одного, а в ответ: "Это не тот"... Мне, например, очень симпатичны такие фигуры как Святослав Федоров, Григорий Явлинский... У них есть хоть какие-то концепции, предложения. Я не знаю, насколько они перспективны, но они - есть, они - выработаны. В ответ мне опять говорят: "Это - не то..."

Короля делает свита. Надо делать Личность. Надо создавать общенациональную фигуру, которая более или менее подошла бы всем и вокруг которой могли бы сгруппироваться перспективные идеи. Но главное, самое важное - ни в коем случае не позволить осуществиться примитивной, коварной идее - отменить выборы. Выборы есть гигиена демократии. Пусть выберут еще хуже - не важно! Важно, чтобы были выборы. Мне порой задают вопрос: "Когда в России будет демократия?" Демократия будет тогда, когда власть имущие научатся отказываться от власти и наконец-то привыкнут к мысли, что надо уйти. Придут другие - а вы через четыре года поборитесь еще раз за власть... Народ сам должен - ошибаясь множество раз - выработать для себя оптимальный вариант исполнительной власти. Идейка же отменить выборы ради того-то, того-то и того-то приведет нас в ту же самую ловушку, только, мне кажется, в еще более худшую.

- Вот так выберет народ какого-нибудь любимца с диктаторскими замашками, а там выборы не то что через 4 - через 74 года не состоятся. Или опять придет стопроцентный "одобрямс".

- Я всю жизнь на Западе считался крайним антикоммунистом и в самом деле считал, что хуже этого ничего быть не может. Но сейчас, глядя на то, что происходит (не только в России, но и во всем посткоммунистическом мире), я думаю, что может создаться ситуация худшая. Я называю эту ситуация "криминальным капитализмом"...

- ...И поэтому стали печатать свои статьи в "Правде"?

- Не только поэтому: выбор становится все ограниченнее. В 90-х годах я мог печатать что угодно и где угодно. Просили, звонили... А теперь предлагаю - отказываются, предлагаю - отказываются...

- И демократическая пресса?

- И демократическая пресса отказывается. "Правда" же мне предложила регулярно выступать на ее страницах. И я этим соблазнился. Я выступаю с антикоммунистических позиций...

- ...В коммунистическом издании! Гоголевская ситуация!

- Согласен - гоголевская. Понимаете, когда коммунисты в оппозиции - они самые главные демократы.

- Это импровизация или заранее заготовили?

- Импровизирую!.. Вспомните Ленина. А вот как только они приходят к власти, выявляется другое. Так что я пользуюсь трибуной. Я отвечаю за свои слова. Я знаю, что каждые десять дней я скажу то, что я хочу сказать. Это очень важно.

У меня были хорошие отношения с крупным итальянским политическим деятелем Джулио Андреотти. Это очень видный историк, прекрасный писатель. Будучи главой правительства и - неоднократно - министром иностранных дел, главой партии, он тем не менее в течение сорока лет еженедельно выступал с колонкой в журнале "Европео". Как-то в разговоре с ним я говорил о том, как мало эффекта приносит мой журнал. - Вы не правы, - сказал мне он.- Это должно быть регулярно. Я знаю: как бы я ни был занят, каждую неделю какое-то число итальянцев ждет моего выступления. Вы увидите, как с годами это скажется на вас, на вашем отношении к стране и читателю - и на отношении страны и читателя - к вам...

Сейчас у меня вышло собрание сочинений, идут в театрах мои пьесы... Но обратной связи я не чувствую. Впервые обратную связь я почувствовал лишь после того, как стал регулярно, каждые десять дней, выступать в газете. Но если мне предложила бы любая другая газета выступать на своих страницах, я сделал бы то же самое с такой же охотой.

- Обратная связь - слишком тонкое, неуловимое, я бы сказал, интимное явление. Кстати, то, что ваши статьи сейчас возвращают газеты демократического направления, - это тоже обратная связь!

- Я хотел бы услышать, что думают о моих книгах люди, которые их читают. Некоторые говорят: "Они (то есть мы) сидели-сидели у себя на Западе"... Как будто я сидел сложа руки и выехал из России с большим удовольствием. Я все-таки что-то делал эти 20 лет и заработал, согласитесь, моральное право выступать и говорить о своей стране. Критики о своих книгах я не слышу почти никакой. Почти никакой! Эпизодически кто-то где-то что-то скажет, но оценки тому, что я сделал за 40 лет работы в литературе, не слышно. Это часто оценки политические, общественные...

- Так вы сами вызываете такого рода критику.

- Вызываю, несомненно, вы правы. Я провоцирую своими выступлениями на это. Вы сами знаете, теперь у нас все больше политические даются оценки, а не эстетические.

- В России всегда политическое превалировало над эстетическим: один пример с романом Чернышевского (настольной книгой Ильича!) чего стоит!

- Рассуждают так: если ты нам близок, то ты и писатель хороший. Еще вчера - образно говоря - "деревенские" писатели были эталоном нашей литературы. Теперь, оказывается, они писатели плохие, дутые величины. А я так не считаю. Я считаю, что это было действительно замечательное направление в нашей литературе...

Повторяю, нынешняя критика зависит от политической позиции писателя. Против меня начинают выступать даже мои друзья, которые всегда высоко оценивали мои книги в литературном плане. И все это - только потому, что я не разделяю их общественных воззрений. Вы меня спрашиваете, какую обратную связь я хотел бы видеть? Отвечаю: я хотел бы видеть объективную оценку своего творчества. Даже такая устоявшаяся в России культура, как письма, уже закончилась.

- Здесь все упреки - Минсвязи!

- Мне рассказывал Дудинцев, какое огромное количество писем он получал в начале перестройки. То же самое было у Рыбакова... Было принято писать в журналы письма. Теперь не пишут. Два-три письма придет на роман. Это зависит от многих причин. Мы со своими публикациями якобы невостребованной литературы попали в период, когда людям, к сожалению, стало не до литературы. Во всяком случае, так называемому "широкому читателю". Читатель, он остался. Читатель, который любит литературу, - вечный. Он есть, он следит за тобой. Но автор книг его не чувствует. А за газетными публикациями он виден. Мне звонят довольно уважаемые люди, пишут письма, приглашают... Из редакций передают мне письма читателей. Я понимаю, что моя общественная позиция трогает только определенный слой людей. Но я все-таки почувствовал этот слой! И эта поддержка для меня на старости лет очень важна.

- Хочу задать вам вопрос, который наверняка волнует читателей ваших книг и статей, сотоварищей и недругов ваших взглядов... Помните, Остап Бендер, агитируя в свой "Союз Меча и Орала", задавал сакраментальный вопрос: "Ваше политическое кредо?" Так вот, кто вы, писатель Владимир Максимов, печатающий антикоммунистические статьи в коммунистической "Правде", по своим политическим взглядам?

- Когда-то одна норвежская газета, по-моему, очень точно определила мои убеждения: христианский анархист.

- Кажется, это два "далековатых понятия" (если вспомнить формулу Ломоносова), на стыке которых должна рождаться поэзия.

- Вспомните историю первых христиан. Это и были христианские анархисты. Они не принимали власти как таковой. Формально - "кесарево - кесареву"... Но они никогда не принимали никакой власти. Мне, наверное, будет неудобно при самой идеальной власти. Во мне есть какой-то комплекс: вообще не переношу проявление власти во всех видах. Даже в человеческих взаимоотношениях. Кто-то хорошо сказал о том, почему из таких людей, как я, не могут получаться руководители: чтобы уметь руководить, надо уметь подчиняться... Я подчиняться не умею!

- Но журналом-то "Континент" вы руководили.

- Это было личное дело: я был хозяином. У меня не было начальников. Только поэтому! Все держалось на мне да на жене. Те люди, которые числились у меня в журнале, ничего не делали. Я не могу заставить человека работать или приказать ему что-либо. Я могу только попросить. А попросить нашего человека, вы знаете,- это все равно что не просить.

Руководить - довольно сложное занятие. И, наверное, в этом есть истина. Кажется, кто-то из Габсбургов сказал: сначала надо научиться подчиняться... Смотрите, у меня постоянно было какое-то отстранение от власти. Был Горбачев - я был против. Теперь, когда от него ничего не зависит - мы в довольно хороших и близких отношениях. В моем "Карантине" есть один монолог, который считаю своим кредо: всегда - с побежденными, никогда - с победителями!

- Здесь вы существуете в русле русской традиции: быть с маленьким человеком.

- Это миф о русской литературе. Вся мировая литература - о маленьком человеке. Сейчас - особенно в модернистской литературе - стало модным говорить: "Ах, эта наша проклятая литература "маленького человека"... Она ко всему и привела Россию..." А если вспомнить, то литература "маленького человека" - это от Сервантеса до Бальзака.

Второй миф: литература в России всегда, мол, претендовала на большее... Вся мировая литература всегда претендовала на большее. Вспомните: Гюго в конце жизни всерьез обсуждал проблему переименования Парижа в город "Гюго". Он был политиком, сенатором, пророком, к нему прислушивались все правительства... Сартр был самым высоким политическим авторитетом до конца жизни. Литературой занимаются и политики: Помпиду, например, литературовед. Кстати сказать, Миттеран, говорят, прекрасный стилист. А де Голлю даже предлагали членство во французской Академии, на что он со свойственной ему скромностью отвечал: "Франция не может быть принята во французскую Академию"...

У нас тоже сейчас пишут все. Если бы только то, что пишут, стоило бумаги, на которой написано!.. Все бросились во все тяжкие. Все пишут. Все - писатели! Какая-то катастрофа: правительство графоманов. У каждого из них - собрание сочинений.

- Вернемся к писателю Максимову: над чем он сейчас работает? Или отдался целиком газете?

- В изящной словесности я сейчас занялся исключительно драматургией. У меня пошли пьесы. В Польше должна вот-вот пройти премьера на ТВ. Идут пьесы в Словакии, во Франции...

- На российском ТВ ничего не ожидается?

- Нет, ничего.

- Что вас так не жалуют? Из-за статей?

- Я стараюсь не гадать. Какую бы причину ни высказал, решат: объясняет свои неудачи политической позицией... Зачем? Хочу сейчас посмотреть опять-таки на обратную связь: если будет какой-то отзвук, это меня подвигнет на продолжение работы. Замыслы у меня в драматургии есть.

- Какой может быть отзвук в драматургии? Зрители приходят, смотрят и уходят...

- В пьесах - отдача сразу. Я сразу вижу результат. Это довольно мальчишеское отношение к делу. Так нельзя. Почему тебе нужен сразу, видите ли, результат? В конечном счете ты должен рассчитывать на вечность - если у тебя большие амбиции. В свое время хорошо об этом писал Булгаков, который очень любил театр, жил в самом театре, да и в нем самом жил театр: ты придумываешь себе волшебный фонарик, зажигаешь его, и там начинают ходить, говорить твои герои... Это доставляет мне удовольствие... Я пишу, знаете ли, с ненавистью: к бумаге отношусь как к врагу. В годы наших хороших отношений с Солженицыным он говорил мне, что любит писать ( он, как и Толстой, - графоман в высоком смысле слова!), что снять трубку для него - мучение. Только писать! Сам процесс важен. Как Моруа писал поваренные книги, лекарственные рекомендации - когда ему было нечего делать. Лишь бы писать!..

Для меня процесс писания - мучение. А вот написание пьесы доставляет удовольствие.

- Стало быть, вы к созданию пьес пока относитесь как любитель. У профессионалов работа пахнет потом. Только любители ловят от работы кайф.

- Помнится, первая пьеса, которая осталась у меня в памяти, была "Синяя птица" Метерлинка во МХАТе. С тех пор это стало для меня театром: волшебный фонарь, в котором происходит чудо. И это чудо зависит от меня самого.

- Довольны ли вы своим собранием сочинений или внесли бы коррективы?

- Не кокетничая, скажу: ненавижу то, что я уже написал. Я не могу перечитывать свои книги. Это что-то клиническое, болезненное: не могу! Знаю писателей, которым нравится перечитывать себя, цитировать свои книги... Я, например, не выношу, когда при мне меня хвалят... Неудобно.

-А когда ругают?

- Бывает тоже неприятно. Но у меня есть особенность: когда меня ругают, я перечитываю себя и думаю: "Господи, что же это такое?! Что я наглаголил?" А когда меня хвалят, открою свою книгу: "Да вроде ничего!" Меня можно убедить в чем угодно! Можно убедить в том, что плохо написано. Я тут же поверю. Должен сказать абсолютно честно: я не верю в себя.

-Это говорит Максимов-писатель или Максимов-публицист?

- Это говорит Максимов-человек... У меня слишком много внутренних амбиций - сказать. Но поскольку я профессионал, я знаю, что мне удалось сказать, и вижу несоответствие между тем, что хотел сказать, и тем, что сказал. Хотел сказать много-много-много, а сказал какую-то ерунду и совсем не теми словами.

У меня есть две-три вещи, к которым я отношусь неплохо. Это части из романа "Семь дней" и неплохие страницы в "Колчаке". И главное, уверяю вас, я никогда не перечитываю свои книги. Никогда!

- А какие книги вы перечитываете?

- Таких книг несколько. Книга книг для меня - "Смерть Ивана Ильича". Я даже хотел бы написать что-то очень похожее, но это значило бы повторить Толстого в очень жалком виде. Из современников у меня есть несколько писателей, которых я могу постоянно перечитывать. Для меня любимое занятие - чтение. Более любимого у меня ничего нет. Могу читать все, что угодно и подряд. Могу до бесконечности перечитывать "Дядю Сандро из Чегема" Шукшина, "ГУЛАГ" - именно "ГУЛАГ"! - и "лагерную литературу" такого уровня. Беру с полки и начинаю читать с любой страницы. Люблю многие вещи Белова... А "Дядю Сандро..." почему-то более всего. Сразу вхожу в такую жизненную экзистенцию!.. Прочитал последнюю вещь Искандера "Человек и его окрестности" - в "Знамени" - это чудо! Вроде те же самые обстоятельства, люди, ресторан, Сухуми... А из всего этого вышел воздух, все краски... Как это передано - не знаю! Искандер удивительно изнутри чувствует саму экзистенцию того, что вокруг него происходит. Такое потрясающее фламандское ощущение жизни, вкус к жизни. Искандер однажды хорошо сказал (опасно для себя: он принадлежит к кругу наших так называемых либеральных писателей): "Да, все было плохо: застой, брежневщина, то, се... Но тогда я чувствовал жизнь, а сейчас - нет."

- Что бы вы пожелали своим читателям в России?

- Я бы пожелал всем нам подняться. И осмотреться вокруг себя. Если мы не поднимемся и будем продолжать смотреть в землю... Плохо будет. Пусть на меня обрушатся опять наши большие либеральные мыслители, но мы - великий народ и заслуживаем лучшей участи...

Род. в Москве в семье рабочего, погибшего на фронте в 1941. Воспитывался в детских домах и колониях для малолетних правонарушителей. Окончил школу ФЗО.

Писал стихи с 1952. Первый сб. стихов, уже набранный в 1954, был уничтожен по указанию партийного начальства. Выпустил кн. стихов и переводов: Поколение на часах. Черкесск, 1956. Стал известен после публикации повести "Мы обживаем землю" в альм. "Тарусские страницы" (Калуга, 1961). Печатался в ж-ле “Октябрь”: Позывные твоих параллелей. Пьеса. - 1964, № 2; Жив человек. Повесть. - 1964; Искушение. Шаги к горизонту. - 1964, № 9; Стань за черту. - 1967, № 2. Стал членом СП СССР в 1963, с октября 1967 по август 1968 входил в редколлегию ж-ла "Октябрь". После публикации на Западе романов "Семь дней творения" (Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1971) и “Карантин” (Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1973) на рус. языке и в переводах 26.06.1973 исключен из СП СССР. В конце февраля 1974 выехал во Францию сроком на один год, 30.01.1975 лишен сов. гражданства, жил в Париже. Создал и возглавлял (до 1992) ж-л "Континент", был исполнительным директором “Интернационала сопротивления” (с 1983). Выпустил в эмиграции кн. прозы: Прощание из ниоткуда. Автобиографическая повесть. Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1974, 1982; Сага о Савве. Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1975; Ковчег для незваных. Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1979; Сага о носорогах. Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1981; Заглянуть в бездну. Роман. Париж-Нью-Йорк, “C.A.S.E.”, 1986. Написал также пьесы: Кто боится Рэя Брэдбери? (1988); Берлин на исходе ночи (1991); Там, вдали за рекой... (1991); Где тебя ждут, ангел? (“Континент”, № 75, 1993) Борск - станция пограничная (“Континент”, № 84, 1995). В новой России выпустил кн.: Собр. соч. в 10 тт. М., "Терра", 1991-93: Избранное. М., "Терра"; Самоистребление. М., "Голос", 1995. Полит. кредо: "Я боролся против одной идеологии. Но когда вижу, что с ней более или менее покончено, а разрушение государства, страны, культуры продолжает углубляться, то я теперь часто, скажу вам откровенно, задаю себе вопрос: а стоило ли все начинать? Если б я знал, что все так обернется..." - "Куранты", 1992, № 17. Не принимая новую российскую реальность, активно сотрудничал как публицист с газетами “Правда”, “Завтра”. Произведения М. издавались в переводе на англ., исп., итал., нем., франц., швед. и др. языки.

Академик Академии российской словесности.

Премии ж-ла "Октябрь" (1990), "Вехи" (1995, посмертно).

Библ.: Сб.: В литературном зеркале. О творчестве Владимира Максимова. Париж-Нью-Йорк, 1986.