Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 2016, 1

Под обломками Пизанской башни

Евгений Карасев

 

 

 

 

 

НОЧЛЕГ У КОСТРА

                         Моему корешку Вовану
                         неисправимому бродяге

На месте догоревшего костра еще не остывшая

                                                                                    зола.

Дышит, как спящая на теплом серая кошка.

Ты зыришься в загустевающие сумерки

                                              из ослепшего своего угла,

отбиваясь от досадливых мошек.

По соседству — большак.

Тоже затихает, натрудившись за день.

И ты умаялся так,

что не хочешь от нагретого чурбана

                                   разморённую оторвать задницу.

Крутишься, скрытому жару подставляя

                                                                        стылые бока,

собачишь ночь холодную, переменчивость фарта.

Словно в ожидании кондукторского свистка,

вслушиваешься в тишину задреманного асфальта.

Но вот пробуждается дорога,

чувства разом все обостря.

И ты катишь, возбужденный зачинающимся смогом,

до следующего костра.

 

 

УЛИЧНЫЙ ОРАКУЛ

Этого малахольного не от мира сего

можно встретить на улицах

                                               бесцельно путающимся.

Он заглядывает в урны, допивает из банок пивко.

И громогласно предсказывает будущее.

За прозорливцем не водится ничего порочащего,

а это первое для народного мнения.

И все его пророчества

за высшее слывут откровение.

Обладал ли чудила и впрямь сторонней мощью,

окончательного никто не сказал слова.

Одни обегают двинутого, брезгливо морщась,

другие крестятся, как на святого.

Не имея ни денег, ни дома,

при бледном лице и ломких пальцах,

бедняга скорее похож на попавшего в кому

беспаспортного страдальца.

Вынашивает и мечту ведун безбашенный,

неотступную, точно семенящая за хозяйкой

                                                                            болонка, —

оказаться в момент крушения

                                                     на Пизанской башне.

И погибнуть под ее обломками.

 

 

БЕСПОКОЙНЫЙ МОБИЛЬНИК

Со всяким звонком мобильника

                                              беру трубку в надежде —

зовут на праздник, застольем скрашенный.

В ожидании нелепом я чуть-чуть потешен,

как чудак, слегка ошарашенный.

Большинство звонков — реклама,

надоевшая до тошноты.

Предлагают мужские пижамы,

омолаживание в салоне красоты.

Круто все изменилось в жизни,

словно не в своем кругу я.

Учесал из одной отчизны,

вернулся в страну другую.

...Очередной звонок — и опять реклама.

На этот раз белье, пуловеры, юбки.

И все же жду небесной манны

и хватаюсь за трубку.

 

 

КОГДА КАРКАЕТ ВОРОНА

Ворона каркает на верхушке дерева

с моим дрянным настроением в ладу.

Птичий крик, как ржавые петли,

                                               действует на нервы,

смутную предвещая беду.

Выросший среди ухарей отпетых,

которых не смущали ни сны дурные,

                         ни монета, найденная решеткой,

я все чаще прислушиваюсь к приметам —

надломилось что-то.

Пугают ночные в окно стуки,

ветер в отдушине.

Или вот эти гортанные звуки

пернатой кликуши.

Но иной раз, как никотин отхаркав

всю муть, скопившуюся во мне,

хочется, наперекор вороньему карканью,

по солнечной пройтись стороне.

 

 

В РАЗДУМЬЯХ

За недозволенные шалости

я осужден чересчур строго.

Сижу и думаю: кому жаловаться —

прокурору иль Господу Богу?

Отсюда далеко до Всевышнего:

где он? на каком облаке?

Беру бумагу

                    и пишу ближнему —

прокурору области.

Подбираю тщательно слова для исповеди,

льщу прокурорской роже.

А где-то тишком, исподволь

прошу: «Помоги мне, Боже...»

                                          1966 (2015)

 

 

БЕЛИЧИЙ СЛЕД

Ушла, как от мужчины женщина,

                                             но не жена от мужа.

И всё как прежде, только платье

                                  по вечерам в квартире не шуршит.

Быть может, не любил? Любил.

                                                      Так почему же

ты так легко ушла из любящей души?

Пустяк нас разлучил? Другая мелочь?

За далью лет

высматривать размолвки, свары

                                                         искать беличий

на шатких ветках след.

А вдруг в погоне за мурой

                                           ты по чуть-чуть приобрела,

что холодок внесло, как в комнаты сквозняк?

Или среди хлопот и передряг

я разглядел — ты не из моего ребра?

...Разыскиваю метки зверька пушистого

                                                   в непредсказуемой памяти.

И натыкаюсь на вещички, меня винящие во многом.

...В окошке осень медью в патине

вьюном гуляет по дорогам.

 

 

СТРАСТИ КАТАЛЫ

Дым в казино

тянется в направлении вытяжки.

Масть идет. Но известно давно —

жадность не позволит уйти с выигрышем.

Делаю ставку. Еще и еще.

Я будто рыба на кукане.

Сгребая пот со впавших щек,

выползаю без гроша в кармане.

Разбитый вдрызг, кляну себя —

запамятовал, что´ фраера губит.

Не охлаждают ни бессмысленная ходьба,

ни пронизающая тяга в уличном раструбе.

«А может, не жадность виною? —

                                оправдываю свой порок. —

Надо было ставить на пиковую даму,

                                                     вопреки байке?»

Возвращаюсь спешно в игральный зал

                                                            и под залог

беру у крупье бабки.

 

 

В СВЕТЕ СЛАБОЙ ЛАМПОЧКИ

Вечерами

в свете слабой лампочки,

покачивающейся во дворе на столбе,

вижу за окном бабочек,

похожих на женщин в моей судьбе.

Чуждые душевной боли,

бегущие быта,

не помнящие любовников

и ими забытые.

...Всю жизнь ступавший по балочке,

с которой легко может сдуть испуг,

с волнением смотрю на бабочек,

напомнивших беспечных подруг.

 

 

В ОСЕННЕМ ПАРКЕ

Дождь исхлестал в парке детские площадки,

                                                                    беседки,

смыл со скамеек надписи крамольные.

Измочаленные донельзя ветки

запоздалые точат капли

                                         разболтанным рукомойником.

Переждав нежданный ливень в павильончике

                                                                  с вином и закусками,

иду по дорожке, усыпанной мелкими лужицами,

                                                                как разбитым стеклом.

Грачиные гнезда грустные

последним паруют теплом.

Угнетает промокший до нитки парк,

утыканная острыми штырями ограда.

Даже гипсовая балерина, застывшая

                                                                 в летучем па,

не радует.

Тоску нагоняет и пасмурное небо,

                                                    готовящее очередной ушат,

и доносящийся с блошиного рынка

                                                    затюканный патефончик.

Необъяснимой болью болит душа —

и я возвращаюсь в спасительный павильончик.

 

 

ДРУГУ

                                                 Павлу Крючкову

 

Из десяти читающих мои стихи по-трезвому

                                                                  иль навеселе

девять говорят: «Ни ума, ни лада».

Я рад, мой друг, что ты в числе

малого стада.

 

 

НА БУЛЬВАРЕ

Продаю на бульваре свою книгу.

Прошу триста.

Прохожие любопытничают, перелистывают.

И — фига!

Но вот пиджачок: хилые плечи,

как у не делающих зарядку поутру.

Протягивает тысячную:

                                      — Нет мельче.

А сдачу не беру.

Это, конечно, бравада —

чудак не тянет на разжившегося кушем.

Просто захотел порадовать

огорченного людским равнодушием.

...Смотрю ему вслед: те же слабые плечи.

Покупка под мышкой.

Вряд ли он будет читать мою книжку —

оправдал соотечественников.

 

 

НЕОЖИДАННОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ

На городской тумбе прочитал

                           притулившееся объявление:

«Покупаем седые волосы, чем длиннее,

                                                                      тем дороже».

На полях бумажки,

                                 тоскливой до обалдения,

кто-то язвительный приписал:

                                    «и человеческую кожу».

И далее, не расставляя запятых, точек,

точно спеша при деле незаконном,

перечислял: «и печень и почки».

И отсылал к вышеуказанным телефонам.

...Самое грустное, что было

                                                 мною подмечено

по прочтении попавшегося на глаза

                                                             объявления:

ни текст оригинала, ни приписка желчная

не вызвали у меня удивления.

 

 

НЕЗАТЕЙЛИВЫЕ СТРОЧКИ

Белье исподнее

на веревке под ветерком.

Будто машет родина

материнским платком.

Еще не дойдя до дома,

Из-под ладони щурясь,

узнаю безделушки знакомые,

вызывающие щемящее чувство.

Сердце сдавливает поржавевший

                                   на коньке кочет,

скворечник, в котором живут воробьи.

Вот почему незатейливые строчки

я включил в цикл о любви.

 

 

Версия для печати