Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 2012, 2

Вера Френкель

Вступительное слово Елены Иоффе

055-062_Panteon_Frenkel_2012-2.qxd

СЕВЕРНАЯ ПАЛИТРА ВЕРЫ ФРЕНКЕЛЬ

 

Когда ее не стало, два близких человека, разбиравших ее архив, нашли записку: «Всё сжечь». Письма они уничтожили, а рукописи не смогли.

В последнее время в Интернете появились публикации, посвященные Вере Френкель. Поэтичный образ ее создал на страницах своих мемуаров Василий Бетаки. Он также написал замечательное эссе, посвященное ее творчеству, — «Звучание тишины» и опубликовал некоторые из ее стихов в Интернете. В 1977 году он же поместил в журнале «Грани» несколько ее стихотворений. Следующая подборка появилась в 1998-м в иерусалимском альманахе «Гнездо». Тираж этого издания был крошечным и практически разошелся среди авторов и их друзей.

Вера Федоровна Френкель родилась в 1929 году. Можно сказать, в литературной семье: родной брат ее матери был поэт д'Актиль (настоящее имя Анатолий Адольфович Френкель). Это он автор знаменитых песенных текстов «Марш Буденного», «Марш Энтузиастов», «Звать любовь не надо», «Все хоро-шо, прекрасная маркиза» идр. В одной квартире с семьей дяди Вера прожила свою недлинную жизнь, прервавшуюся в 1974 году.

Стихи начала сочинять с тринадцати лет. Но была известна в литературной среде как переводчик. Переводила главным образом поэзию (со шведского — Юлиус Векселль, с польского — Тадеуш Ружевич, с немецкого — Р.М.Рильке, Э.Мёрике идр.), хотя и прозу тоже.

Вот что написал в предисловии к невышедшему сборнику ее стихов поэт Сергей Владимирович Петров (1911—1988):

«В течение нескольких лет я был хорошо знаком с Верой Федоровной и знаю, что она никогда не бегала со своими стихами по редакциям, ограничиваясь небольшим кругом знакомых — ценителей ее тонкой и своеобразной лирики.

Внешне ее стихи похожи на верлибр: отсутствие строфики и строгого метра. Но это отнюдь не верлибр. Верлибр, особенно современный, чурается мелодики и рвется к разговорности, а стихи Веры Френкель, напротив того, обладают мелодичностью, и сама разговорная интонация в них остается музыкальной. Кроме того, есть в стихах и новшество, которое можно назвать блуждающей рифмой. Рифму Вера Френкель ставит произвольно (это не означает — неумело!) в любом месте стихотворной строки. Это примета именно ее стихов, ибо в русской поэзии такая блуждающая рифма как постоянный прием никогда не применялась, да и в мировой лирике я знаю только одного поэта, который систематически пользовался блуждающей рифмой. Это Макс Даутендей (1867—1918)».

Я впервые увидела ее на семинаре немецкой прозы у Ефима Григорьевича Эткинда. Это было в 1960 году. Невысокая, изящная, с огромной копной золотых волос. Она была молчалива, порой усмехалась, почему-то хотелось заслужить ее расположение и одобрение. Литература владела ею безраздельно.

В ее прекрасно выполненных переводах было нечто редкое: в них жила ее душа, души своей она не жалела. Помню творческий вечер в ленинградском Доме писателей на Воинова, где были представлены ее переводы из Иоганнеса Бехера и Тадеуша Ружевича. Сама Вера на вечер не явилась. Сказали, что больна. Переводы читали подруги. Мне думается, она слишком волновалась (вообще, здоровьем она похвастаться не могла) и не хотела показаться на людях не владеющей собой. Успех был огромный. Если стихи Бехера достаточно традиционны, то Ружевич — это уже современная поэзия. Ощущалась глубинная связь между поэтом и преложителем. По существу, Ружевич был открытием Веры Френкель. Когда много позже она встретилась с ним и показала ему свои переводы, он сказал: «Это я».

Она составила книгу стихов Ружевича, была и договоренность с московским издательством, но книга эта так и не вышла. В 1963-м все-таки появился сборник Ружевича «Беспокойство», но из 93 стихотворений, вошедших в него, в ее переводе оказалось всего 10.

В небольшой круг ценителей Вериных стихов, о котором упоминает Сергей Петров, я не входила. Впервые прочла их уже в Израиле в 1998 году. И удивилась. Вероятно, ожидала чего-то иного, более традиционного, что было бы естественно для переводчика классической литературы. Но это был незнакомый и незаемный голос. Он меня ошеломил. Лишь постепенно я стала различать детали, и мне открылся мир живых шевелящихся снегов, поющих дождей, очеловеченных водосточных труб. Все эти предметы ей сродни, она с ними на ты, хорошо их понимает, а иногда и подтрунивает над ними (как, например, над вороной в парке: «Как не кружиться, / если делаешь вид, что очень зловещая птица?»). Ее подруга Нина Гучинская, профессор немецкой литературы, назвала стихи заповедными. И я со временем стала понимать, почему.

Чтобы войти в этот заповедный мир, надо поверить автору. Это ее восприятие, ее правда. Здесь нет иносказаний, очень мало тропов, почти не встречаются эффектные концовки, обо всем говорится впрямую. Многие стихи обрываются многоточием — произнесла свое и умолкла, а вы — как хотите. Тихий голос. Пристальное всматривание и вслушивание. Неожиданные ракурсы.

Зная нелегкую, а верней сказать, трагическую судьбу Веры, я и в стихах искала ее отголоски. И нашла. В светлых, раздумчивых, лишенных неоправданного пафоса миниатюрах мелькает нить преодолеваемого страдания.

Больше всего стихов — о Ленинграде, частью которого она себя ощущает: «Мне бы лечь на торжественный снег у ног Эрмитажа...»

Эмоционально об этом пишет Бетаки: «Стихи Веры наполнены туманом, страхом перед этим туманом болотистого Севера и гранитного неуюта. Картины природы и города у нее неколебимо статичны. Мир застыл на черно-белой фотографии. Стихотворения ее — одно внутренне связанное с другим, — как фильм, из неподвижных фотографий составленный, как монотонный шум дождей, стремящийся что-то выразить и заранее чувствующий, что все сущее невыразимо». Вот только не могу согласиться, что картины природы и города статичны и что они черно-белые. На мой взгляд, это живопись в северной палитре.

Однако городом над Невой поэзия Веры не исчерпывается. У нее ни на что не похожая любовная лирика — бережная, вдумчивая, усмехающаяся.

 

Мне бы лечь, — свернуться клубком,

и уйти

глубоко

в сон

нежный

бездонный

и укрыться

твоей

ладонью...

 

Мне представляется значительным ее цикл «Горушки», вводящий в мир остановившегося, «стоячего» времени. Тут и городище Воронич в Пушкинских горах — XVI век:

 

А с горы —

колокольный звон,

 

а под ней река —

вели-икая.

Корабли изгибают шеи,

золотые, красные,

окружая

крепость

со всех сторон.

 

И скит XIX века:

 

Как притон разбойничий, замер скит

за семью лесами...

от мира скрыт

бором, сумраком — бурой тучей —

бурной, пенной, как брага, рекой гремучей...

 

А вот и век XX-й — Кириллов:

 

...Тряский, как лошадь, автобус

в луже

бредет — воды попьет,

 

а потом нас плоский сплавляет

плот

туда,

где стоят коренастые города...

 

Странным образом близки русской древности и ее «лесные» стихи («Валдай»).

 

Спать бы впору...

Где уж! —

Бредешь опять —

вброд —

ногами по стуже —

в бор,

а в бору —

не спят...

Сразу уже

на стражей лесных —

опят —

натыкаешься...

— Попробуй пни! —

Пни

ополчатся,

закряхтят,

рухнут

трухой

в глаза... — щит

за щитом краснеет —

теряешь счет...

— хмурые полчища

мухоморы...

 

Вот они, «блуждающие» рифмы, о которых писал Сергей Петров: сразу ужена стражей; хмурые полчища — мухоморы. Аллитерации: бре-дешь, вброд, в бор; закряхтят, рухнут тру-хой. И так — немеряно. Звукопись. А кто-то скажет: и живопись.

Тут неслучайна и манера записи: «лесенки». Они необходимы для понимания. Ее ближайшая подруга Белла Магид свидетельствует: когда Вера, слегка грассируя, читала, приостанавливаясь на ступеньках, ее «блуждающие» рифмы сияли.

Елена Иоффе

Иерусалим

 

 

 

Вера Френкель

Стихи 1950-х — 60-х годов

* * *

На любителя — погода...

Головой касаешься небосвода —

задеваешь серый тяжелый

полог...

зато на земле уют...

Распрямляются голые ветки, когда струи

бьют...

А на землю падают

капли...

Они расцвели

на стволе...

Видишь,

люди бродят по лужам

осторожными

цаплями...

* * *

Мост не поднят, но будто поднятый

мост

экскаватор

вытянут

во весь рост.

Он высокий, он достает до звезд,

когда наступают

звезды.

Только вечера не затмить

звезде:

небо иссиня-черное и везде

пеплом подернуто, а у моста —

желтовато,

стеклянно

блестит

вода

по-лунному,

но не взойдет

звезда:

в этом городе

быть звездой —

не просто.

* * *

Дымчатый день.

Видно, дни эти были давно,

только я не умела

ценить этот сумрак дневной.

Ленинграду идет этот свет сероватый.

От четырех стен

(Что увидишь в окно?)

не пройтись ли по улицам, —

лежа в кровати.

Пусть канавы, каналы уютно мелеют в снегу —

Все равно, обегу...

А на деле — не встать даже...

Мне бы лечь — на торжественный снег

у ног Эрмитажа.

* * *

Нету птиц, а деревья — остепенились.

Это — на них снега свалились.

Каждая ветка — в три обхвата.

Сук. — Солидный, богатый...

Крыши

и те распушились —

важностью так и пышут...

Только труба нагой

ногой

в дом упирается...

Вид такой

легкомысленный —

не по сезону —

даже болезненный —

у водосточных

труб...

Снег их обходит — он с ними груб:

— «Голые — и не стесняются»...

— Никого не касается,

раз не замерзли...

Им совсем не пошли бы звезды

снежные...

Что говорить напрасно,

это было бы безобразно,

если б они закудрявились,

словно водоросли...

* * *

Я не люблю озер.

— Любишь — не любишь,

только наклонишься

и пригубишь,

отойдешь,

а оно у — ног:

просочится

сквозь песок

дороги,

траву лесную... Обойди

ручей поперек пути.

Хочешь — не хочешь

с ручьем боромочешь...

Отойди — оступишься,

засосет...

Воды подхватят — и унесет

в озеро...

* * *

Ты с последнего —

московского —

холма

скатишься —

и настали

плоские дали.

Комарья-то! —

Тьма!

А потом

наверстывают

дома —

на версту повытянутся дома —

один другого краше —

с кружевами даже

труба

над крышей —

и уйдут...

Болота куда ни кинь!

Теперь смотри не сгинь

по дороге...

Версия для печати