Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 2011, 1






    Сергей Стратановский

. . .

Немец из бывших военнопленных
Смотрит на башню
                                         у парка Победы нашей,
Башню над домом,
                                         и вдруг говорит, обращаясь
К находящимся рядом.

“Я это строил,
Башню строил,
                                         и дом этот тоже строил,
Каменщиком сначала
                                         и лишь потом — бригадиром.

А до этого я, на войне,
Был пулеметчиком и убивал не жалея
И не видя их лиц...
                                         (Впрочем, они наших лиц
Точно так же не видели.)

Обломился наш блиц.
Стал я пленным,
                                         стал каменщиком умелым,
А потом бригадиром.

Было ли это
Искупленьем греха — я не знаю.
Мы об этом не думали,
                                         просто работали честно,
Да и сам я об этом
                                         только сегодня подумал”.

. . .

Гельмут, Ганс или Отто —
                                          один из многих
Фюреру служащих,
                                          но не оружием грозным,
Не в санчасти, не скальпелем,
                                          а кинокамерой — глазом,
Гибель жизни вбирающим.

Все он фиксировал:
                                          танков движенье, сраженья,
Пленных русских,
                                          бредущих по грязи, по лужам,
Лица их обреченные
                                          и глаза их, идущих туда,
Где кончается солнце.

Так на пленке его
                                          и остались навеки их лица.
Их глаза уцелели.

И в Грядущем Суде
                                          в оправданье свое он предъявит
Кинохронику эту.

. . .

Всем — и солдатам и командирам
Запрещалось вести дневники на фронте,
И в огромную смерть
                                          все они уходили без слов,
Слов своих, а не общих.

Возражают: а письма?
                                          Так письма-то были для тех,
Кто любил их и ждал,
                                          и кого они тоже любили,
И писали, что с ними
                                          все в порядке, что скоро победа, что всех
В день триумфа отпустят
                                          к родителям, к детям, к любимым.

. . .

Не было летних кафе
На проспектах, на улицах...
                                          Не было
Сервированных столиков,
                                          тентов, каймы из цветов.
Что же было? “Сайгон”,
                                          кайф кофейный,
                                          портвейн в ближнем скверике,
Или дальше — во дворике,
                                          там, где контейнер для мусора,
Дохлый куст и сарай без лица,
И где рюмку свинца,
                                          как однажды сказал Кудряков,
Нам протягивал ангел.

. . .

Магид Сергей, мой приятель,
                             мне рассказал как-то раз,
Что Иосифа Бродского
                             (не его самого, а стихи его)
В неказистом блокноте
                             ему показал в первый раз
Пьяный летчик какой-то
                             за кружкой, в пивбаре у Невского,
В пиво-точке бойкой.

Где теперь летчики эти,
                             что любили не только небо,
Но и речи о небе,
                             и с самим Кукловодом заоблачным
Разговор долгий, строгий
                             и в стихотворной форме.

. . .

Просто поводырем
Для слепого
                             и костылем для калеки
Быть в этой жизни
                             и в достоинстве стать наравне
С человеком творящим:
                             с писателем, с изобретателем,
С композитором звуков,
                             объемов и красочных масс,
И с ученым,
                             творцом и спецом
По загадкам научным,
                             а также с врачом наилучшим
Вровень стать, наравне.
Человеком вполне, пусть не гением
И в ином неумелом.

. . .

Профессия болеть,
                             и как реки изгибы
Становится болезнь...
                             Куда течет река?
В Ничто, в небытие
                             или в миры иные,
Где встретят ангелы,
                             но ангелы немые,
Не говорящие, зачем была болезнь.

Версия для печати