* * *

То не боль головная —
то сквозная дыра,
в ней бессонницы стая
гнезда вьет до утра.

И ни сна, ни покоя,
ни покоя, ни сна...
И как минимум — вдвое
ярче светит луна.

Темнота растворилась
в тишине, как в воде;
за ночь боль оперилась —
стало тесно в гнезде.

И к утру, наконец-то,
где-то ближе к шести,
засыпаю, как нецке
у японца в горсти.

* * *

Не валерьянка, но валокордин.
На треть стакана 30 капель. Знаем.
И то, что утряслось, — разбередим,
и то, что устаканилось, — взболтаем.

Поможет ли? Бог весть. Не навредит.
Боль лижет руки и хвостом виляет.
И бабушка моя с небес глядит.
И бабушка твоя с небес кивает.

* * *

Это — бабочка, слышишь,
только бабочка, но
от волненья чуть дышишь
и на сердце темно.

Это бабочка? Только?
Тень от бабочки? Да?
Испугала надолго,
если не навсегда.

* * *

Картофельной ботвы побеги
из-под надзора темноты
с рассветом приоткрыли веки
и желтые раскрыли рты —
и пьют, захлебываясь, росы,
занюхивая тишиной:
за дружбу лирики и прозы,
за боль помимо головной.

* * *

Папа — одесную,
мама — ошую,
и по-над бездною
в небе вишу я.

Руки сжимаю —
считаю до ста.
Справа зияю-
щая пустота.

* * *

Дождаться момента и — сгинуть,
пропасть ни за что ни про что,
но оцепенение скинуть,
стряхнуть, как снежинки с пальто.

И вычеркнуть, к счастью, из списка
навечно себя самого —
из списка загробного Пинска,
Небесного Царства его.

* * *

Одолжил,
но едва ли отдам;
вроде жил,
если верить годам.

Вроде был,
если верить тебе,
и любил...
снегирей в декабре.

* * *

Август. Полдень. На окнах сетка.
И от легкого ветерка
чуть заметно качнулась ветка,
как под тяжестью мотылька.

Дачной жизни укропный запах,
и беременной тучи клок,
и уснувший в еловых лапах
легкомысленный мотылек.

* * *

Уж так заведено,
и нет конца заводу,
и на душе темно
согласно небосводу.

Темнит небесный свод:
мол, наплевать на это,
а сам с надеждой ждет
весеннего просвета.

ОТЕЦ

в его ладони утопает
моя шершавая ладонь
он с полуслова понимает
чем дышит рыба подо льдом
на соловьином диалекте
ведет беседу со щеглом
и растворился в пыльном лете
как будто скрылся за углом

СТАРЫЙ СПОР

Не закончится на этом,
а закончится на том
перекрестке тьмы со светом
под названием “роддом”.

И уходит из роддома,
растворяясь в облаках,
малолетняя мадонна
без младенца на руках.

* * *

Засыпаешь под дождь,
просыпаешься — снова,
но уже не уснешь
от дождя проливного.

А за окнами гул
сеет страхи и множит.
Наконец-то уснул.
Или умер, быть может?

* * *

И прежде, чем сойду с ума
и утром в Вологду уеду, —
над поздней осенью зима
свою отпразднует победу.

И я на синеве небес,
как на скрижалях, начертаю:
“Страдал, рыдал, терпел, исчез...”
И, как осенний снег, растаю.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛЮБВИ

Это — будто черепаха
обрела
два крыла, и вдруг от страха
и от счастья умерла.

И лежит она крылато
на песке.
Не виновна... Виновата...
В пенной вате и в тоске.