Стихи Дмитрия Пастернака известны мне давно, и они мне нравятся. Нравятся и вместе с тем вызывают некое раздражение. И вот книжка (“Эпизоды частной жизни”. — Одесса: Друк, 2007) — полтора десятка стихотворений и две маленькие поэмы — и повод разобраться в этих ощущениях. Приведу полностью одно, как мне кажется, характерное стихотворение:

Ты звонишь и просишь привезти книги из твоей библиотеки. / Их привозят, / но даже не выпущенные из дорожных баулов, / зажатые между теплыми носками, корицей и курицей гриль, что передала мать от себя, / хотя ты и кричал, чтоб никаких продуктов и шмоток, / так вот, в чужом городе твои книги / дохнут, как золотые рыбки на дне разбитого корыта; / здесь они меняют кодировку и шрифт, / превращаясь в букинистический хлам, — / нужны ли тебе историческая проза / и греческие гекзаметры? / Но ты не сдаешься — / ты звонишь и просишь привезти книги из твоей библиотеки. / И так раз, и другой, и третий, / пока там, дома, не остаются голые стены / — ни духа твоего, ни призрака, ни родного скелета в шкафу, / и, кроме носков, нечего и послать. / Что остается тебе? / Листать / знакомые страницы, удивляясь, как они пожелтели, / есть холодную курицу-гриль.

Вроде бы автор стремится к минимализму. Но для минимализма, пусть и не слишком радикального, здесь как-то многовато лишних, “аллюзионных” слов: дорожные баулы, корица, золотые рыбки, разбитое корыто, родной скелет в шкафу... А что получится, если мысленно отсечь все “лишнее”? Стиль станет четче и определенней, но очарование (а я настаиваю на том, что в этих стихах есть свое очарование) пропадет. Чтобы понять, в чем здесь дело, попробуем прояснить: а о чем, собственно, пишет Дм. Пастернак, какова главная тема “Эпизодов частной жизни”?

Еще несколько цитат:

После универа у меня остались горы конспектов / ...Со временем... / они погибали одна за другой — / эту я сжег, ту порвал. / ...кажется, в этом и состоял смысл / записанного в тетрадях, — / от чего я теперь избавлялся, / как избавляются от лишнего груза / на тонущем корабле.

наш старенький профессор лингвистики / любил копаться в словах / ...для него все было прекрасно / если только отвечало законам грамматики / ...его сын законченный нарик / учился с нами на курсе / ...говорили Андрюша бьет отца / выколачивая деньги на ширку / ...старик стал искать предлог / задержаться в универе подольше / он и ночевал здесь / ...и вот сидит наш старенький профессор лингвистики / ночью в пустой аудитории / и ждет слов каких-нибудь слов...

их не было ровно минуту / за эту минуту успел попросить / скорей бы дерьмо это кончилось / и чтобы она была дома / вечер свободен / впереди целый вечер / ...я так и не узнал / как они меня / прикончили

То есть, это стихи определенно посткатастрофического звучания. Что-то случилось, и прошлое стало бессмысленным, а настоящее малосущественным. Дело даже не в конкретных сюжетах и катастрофах “частной жизни”, а в общей тональности, в пресловутом “звуке лопнувшей струны”. В том ощущении невозможности — ненужности, неуместности — лирического высказывания, которое сейчас, так или иначе, испытывают и, так или иначе, пробуют преодолевать все сколько-нибудь значимые (для меня, по крайней мере) стихотворцы. Можно оспаривать тезис о катастрофе лирического дискурса как такового, но любой читатель легко назовет десяток ярких поэтических имен, к которым этот тезис вполне приложим.

Что же касается тех “лишних” слов, о которых говорилось в самом начале этих заметок, то они всплывают в стихах Пастернака — и, скорее всего, неосознанно — как некие обломки обрушившихся поэтик и тем самым оказываются вовсе не лишними. Потому что обломки — это красноречивое свидетельство катастрофы.

Впрочем, и после катастрофы, постигшей лирический дискурс, — вот что нужно помнить, чтобы быть счастливым:

...что можно пойти в кафе на Крещатик, / сесть у окна — пить чай или кофе и смотреть на улицу: / ловить лица прохожих, придумывать им биографию...

...что приедет брат, и мы снова сыграем в бильярд...

...что можно, в конце концов, купить винограда, / синего, он больше подходит для осени...

...что когда-нибудь наши / попадут на чемпионат мира или Европы, / но это не скоро.

 

Книга стихов знаменитого публициста-сатирика (Виктор Шендерович “Хромой стих”. — М.: Время, 2007) в любом случае обречена на прочтение. И хотя издательская аннотация лукаво гласит: “книга предназначена для узкого круга любителей Шендеровича” — можно предположить, что узкий круг любителей собственно поэзии тоже нет-нет, да и пролистает эту книжку. Скажу сразу: в стихах, писавшихся “для себя”, “в стол” на протяжении трех десятков лет, Шендерович остается Шендеровичем — приметливым наблюдателем и едким комментатором — правда, под напором лирической стихии ему не всегда удается сохранить свою фирменную невозмутимость.

Здесь дом построят на глазок, а соловьи споют по нотам,

здесь тьма чернее и пронзительнее свет,

здесь нет пощады мудрецу, но есть поблажка идиоту —

и есть надежда здесь, когда надежды нет.

Шендерович не ставит перед собой никаких особых “поэтических задач”, не пытается ничего изобретать, но легко и складно излагает вполне традиционными стихами свои, как говорится, холодные наблюдения и горестные заметы.

В парке зябла девушка с веслом,

До весны закрылись вернисажи,

А любовь давали за углом,

И была со скидкой распродажа.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

В очереди не было фарцы,

А была надежда и усталость.

Скоро разобрали дефицит.

Ничего последним не досталось.

Надежда и усталость — вот, пожалуй, лейтмотив и лирики Шендеровича, и его сатирических эскапад.

...И заколдово-зачарована —

Сама собой! — лежит, громадина,

Где тянут все, что не своровано,

И тырят все, что не украдено.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Зато здесь Гоголь опечаленный

Пересидит себя, отвесного,

И вдруг весна придет нечаянно,

Холстину разорвав небесную,

И посреди столпотворения,

В судьбу заваривая вымысел,

Не печь, по щучьему велению,

Но речь — куда-нибудь, да вывезет...

Если мне скажут, что Шендерович “все-таки не поэт”, я не стану спорить. В конце концов, поэтов нынче хоть пруд пруди, а симпатичных собеседников не так уж много...

Аркадий Штыпель

 

Я не очень люблю авторскую песню, вернее, воспринимаю ее как самостоятельный вид творчества, где слова и музыка “подпитывают” друг друга, но не способны существовать отдельно. Однако раскрыв эту (третью) книгу Елены Казанцевой (“На извозчике едет Алешенька”. — Минск: Новые мехи, 2006), неосведомленный читатель, не ведающий о том, что в своей, “бардовской”, среде Казанцева — человек более чем популярный, воспримет эти тексты как вполне самодостаточные стихи сильного и интересного поэта.

Чужая раненая птица лежит на блюде и молчит,

И кровь из горлышка струится, и лапка по столу стучит.

Она лежит и умирает, ей больше нечего сказать,

И кровь на блюде догорает, и надо птицу разрезать...

Стихи Казанцевой, на первый взгляд бесхитростные, похожи на лубок (недаром на обложке иллюстрация в лубочном духе). Здесь все укрупнено, упрощено и размашисто. Здесь все огромное — птица (“Птица моя огромная, встала не с той ноги”), гномы (“Белоснежка полюбила сразу семерых / огромных гномов...”), игрушечный заяц (“Ты очень похожа на зайца из “Детского мира”, / на зайца большого и белого, цвета кефира”), негры в Африке (“Я завтра уеду в Африку, / — там негры большие, сильные, / огромные и бесстрашные...”). Наконец, сама лирическая героиня:

У меня глаза морского цвета,

У меня коса до парапета,

И размер ботинок сорок третий —

Чтобы устоять на парапете.

Вроде бы — стилизация под “жестокий романс”, насмешка над салонной лирикой.

Я тоскую одна-одинешенька,

догорают в окне небеса.

На извозчике едет Алешенька,

у него голубые глаза.

На извозчике едет Алешенька

неизвестно куда и зачем.

Я тоскую одна-одинешенька,

даже белого хлеба не ем.

Или:

На берегу морском нашел я денежку

и положил в карман, как талисман.

У моря синего я встретил девушку,

А эта девушка ушла в туман.

Как яхта белая под легким парусом

была стремительна и хороша.

А я — мальчишечка с турецким паспортом,

И за душою нет ни гроша...

Жестокий романс — сам по себе стилизация, и эти стихи Казанцевой обладают волшебным свойством: кажется, что они были всегда. Но это, если так можно выразиться, “визитная карточка” поэтессы — то, что на поверхности, для первого предъявления. На деле, если судить по книге, все обстоит гораздо сложнее — так всегда бывает при видимой кристальной ясности и простоте. И тогда оказывается, что наивная поэзия Казанцевой рассказывает нам о вещах очень печальных:

Такси для него я ловлю —

Так сильно его я люблю.

Или:

Когда я песни грустные пою,

Мужчины возвращаются в семью.

Или:

Я красивая, гордая, сильная —

я на завтрак сготовлю оладушки.

На самом деле все эти строки — о житейской неустроенности, в общем-то, о трагедии, героиня-то ловит такси, чтобы любимый уехал домой, к сопернице, а оладушками будет завтракать одна, после того как любимый ушел, “оставив конфеты с коробкою” (“Я сварила на ужин вареники, и призналась тебе, что беременна”).

Ирония — честный и, пожалуй, единственный способ справиться с экзистенциальным ужасом.

Говори мне прямо в ухо —

я давно уже старуха,

и на расстоянии

я не в состоянии

гнать, держать, смотреть и видеть,

дышать, слышать, ненавидеть,

и зависеть, и вертеть,

и обидеть, и терпеть.

Для того, чтобы говорить о вещах, которые напрямую касаются всех нас — страхе одиночества, болезнях, смерти, — не нужно никаких особых прав, это право есть у каждого уже в силу самого устройства жизни. Но в идеале для этого надо обладать чувством меры и тактом. Или, по крайней мере, талантом.

Я помню запах больничной каши,

и коридоров, и “процедурок”.

Я помню руки мальчика Саши,

хотя он в общем-то был придурок,

поскольку нервное отделенье

открыто всяким — и тем, и этим.

Я помню радостное томленье,

когда впервые меня заметил.

Его томленье, мое томленье,

и наши вздохи, и наши взоры...

Осталось только стихотворенье —

нас разлучили гипнотизеры...

Добавлю еще, что у этой книги — два предисловия, причем оба — одного и того же человека, Андрея Анпилова, написанные с разницей почти в год. Первое — о том, как любят и ценят Ленку Казанцеву барды и некоторые поэты (Елена Шварц и Ольга Седакова — мягко говоря, уже немало, а возможно, и достаточно). Второе — собственно о стихах Казанцевой, называется “Машина жизни и любовь”, точное и внимательное. “Выражаясь языком литературной аналогии, муза Казанцевой — чеховская “душечка”. У нее нет иных мотивов, толкающих к перу (к жизни) кроме любви...” И добавляет: “Любовь обойдется без литературы. Литература — увы”.

Утверждение спорное, но очень человечное.

Как и вся книга.

Мария Галина