Эти стихи — из книги “Виноградник”, вышедшей в начале 1994-го. Тираж ее — меньше 300 объявленных экземпляров (что-то там не сошлось у издателя с типографией) — почти весь растворился среди друзей-приятелей автора.

Для меня эта, во многом забавная, малоумелая еще книжка — начало новой жизни. Мне очень важно, что она — была. И радостно, что журнал “Арион” решил повторить эти “виноградные” стихотворения для более широкой аудитории читателей.

. . .

Погоди, побудь еще со мною,
Время есть до темноты.
Наиграй мне что-нибудь родное,
Что-нибудь из вечной мерзлоты.

Ласточки, полезные друг другу,
Собирают вещи за окном.
Беспризорная зарница — к югу
В полной тишине махнет хвостом.

Божья вольница. И в нетерпенье
Сумерки раскачивают дом.
Здесь всегда темнеет постепенно,
Здесь темнеет нехотя, с трудом.

Пальцы колют меленькие иглы,
Сметывают звука полотно.
Некому увидеть наши игры.
Посмотри, уже почти темно.

Тьма идет. Но, может быть, из тени,
Из гудящей тени шаровой
Выглянет горящее растенье —
Блеск последней вспышки.
Даровой.

. . .

Быть ангелом твоим иль стервою твоею —
не стоит разбирать, и не умею.

Разрежу белый день на восемь темных строк,
чтобы одна — тебе, почти ручной зверок,
расплакалась от жалости исподней,
чтоб ты ее пригрел, утешил: не морочь,
и что за день у нас такой сегодня?
И я скажу: у нас сегодня ночь.

. . .

Когда за мной ухаживали разом
полковник Соловьев и мэтр Розов,
таскали мне одни и те же розы
и заливались общим соловьем,

что не к лицу стареющей невесте
обоих слать в одно и то же место,
тогда я врозь отправила их честно,
и вот они ушли туда живьем.

А там живому — понимаешь сам,
там — сущий сад, серьезные аллеи,
о, там высокопарны небеса!

Обломанные на венцы, алеют,
пятнают вид терновые кусты...
Я в сумерки посланников жалею:

переступив бумажные цветы,
идут, следя распахнутые ямы,
и гении зарытой красоты

над ними вьются тучными роями.
Из разных мест они идут вдвоем
и видят, как настырными корнями

кресты пропарывают напролом
наш тонкий шар, забившийся в аллею.
Они идут к скамейке за углом,

обиженные (я-то их жалею,
они не знают, и несут горбы
своей любви, которые алеют

сквозь жизни, сквозь одежды, как грибы).
Идут к скамейке, где отводят душу,
витиевато, в две благих трубы

костят меня и посылают к мужу,
о чем мне сообщает соловей
знакомый или (вырвавшись наружу,

царапая их речи все острей)
колючий куст какой-то. Что там — розы?
Из-под земли под лавочкой моей

не разобрать: терновник или розы.
Они сидят и весело скорбят,
полковник Соловьев и мэтр Розов.

А я лежу, и я люблю тебя.
И, наконец, кому какое дело?
1992—1993