. . .

...а так — помрешь, кому ты будешь нужен?
И чист, и выбрит, наспех отутюжен.

Сквозняк за воротом ладошкой мокрой шарит,
а зеркало плывет по грудь в своем кошмаре.

Ведь вот помрешь — придут глазеть чужие,
здоровы-живы...

. . .

Распну пиджак посреди крыльца.
Поиграю углами лица.

В ком ни души — два угодья в том:
теплынь, чабрец, чернозем.

Уснула кошка — мордочка в паутине.
Сизым колером по холстине

ночь прошлась. Вполоконца свет.
Пиджака-то у меня нет.

. . .

И плачется без слез, и курится легко.
По скатерти плывет сырое молоко.

Уселись, обнялись, поправили сердца.
Над городом летит окошко без лица.

Полдня то врозь, то брось, а встретились легко.
Лакает серый кот сырое молоко.

. . .

Надежда здесь, а Люба померла,
и тень ее дощатый пол прожгла...

Стекает солнце с мокрых бабьих рук.
Ложится вечер прямо под каблук.

Хворает сердце, пенится вода.
С любою Любой горе не беда.

Полощут бабы желтую фату,
а смерть их караулит на мосту.

. . .

Ночь по лавкам потащит юбку.
Ветер снежную гонит крупку,

размывает калошный след.
Мне в обед восемнадцать лет.

Рука руке тяжела.
Ходят тени вокруг стола —

так опасливо, что и нам бы
пересесть от нагретой лампы.

. . .

В зрачках запечатана осень.
По магазинам рассыпались граждане.
Сколько снега настрижено с Божьих овец...
Посреди города — три вокзала,
и глаз не найти за слезами.