. . .

По степному Придонью,
По отлогам седым
Будто кот под ладонью
Изгибается дым.

Будто души растений,
Уцелев на огне,
В этот вечер осенний
Припадают к стерне.

Не желая, должно быть,
Улететь в небеса,
Стынет памятью копоть
И слезами роса.

Я ведь тоже по саду
Разойдусь в полумгле,
На кургане осяду,
На старинной земле.

И включаясь незримо
В посевной оборот,
Доползу в виде дыма
До родимых ворот.

И прильну к заоконью
И почудится им:
Будто кот под ладонью
Изгибается дым.

ПОЛНОЛУНИЕ

Неужто эта же луна
Тогда сияла над селом?
И ты скользнула из окна
В мои ладони босиком.

И от луны высокий сад
Внизу был черно-голубой
И как тельняшка полосат,
И мы по тени шли с тобой.

Туда, где звездами жасмин
Белел, и нежен, и душист,
И был весь этот ужас мил,
Как на груди твоей батист...

Неужто эта же луна
Вчера глядела на село? —
Вздыхал дежурный у окна
И в телефон кричал алло.

Сказала трубка: устрани
Свои романсы под луной,
Не та эпоха у страны,
Поскольку год тридцать седьмой.

Неужто с этой же луной
Стояло лето над страной?

. . .

Пылают вспененные гуси
На черном солнце озерка,
Жарища, господи Исусе! —
Сияет дед от козырька.

А сам застегнут в старый китель,
В сухие валенки воткнут
И все косится, не в раките ль
Оставил свой пастуший кнут.

Уже давно и тайно ищет,
Оглядывая каждый склон,
Тот ремешок на кнутовище,
Которым к жизни прикреплен.

. . .

Незаметна скорость лета,
Будто зрелая река,
Но уже ботва истлета
На арбузах у ларька.

Но уже гремят укропы,
И пылает остро в них
Слишком пряный для Европы
Запах далей островных.

Но подсолнечник в треухе
Наклонился от небес,
И за топливом старухи
Потянулись в райсобес...

НА КОМБАЙНЕ

Я стою на старинном комбайне,
До штурвала еще не дорос.
Пожелтевшие нивы бескрайни,
И повсюду такой же покос.

Горячо на площадке разутым,
Мы стрекочем за трактором вслед,
Веет ветер полынью с мазутом.
И как бабочка машет лафет.

Я к ноге припадаю Григория,
Он от пыли в очках, как пилот,
Он поет про долины и взгорья.
А про эту войну не поет.

. . .

Июль. Цветет цикорий,
Избегнувший косы
На голом косогоре,
У лесополосы.

О, дети неудобий,
Смиренные цветы
Заброшенных надгробий,
Полынной нищеты!

О, гении обочин,
Где каждый стебелек
Как проволока прочен
И волю уберег!

Цветет цикорий синий
Высоко от земли,
В мазуте, керосине
И глиняной пыли...

. . .

Солнце, купаясь в бочке с водой дождевою,
Сияньем своим зеркальным нас разбудило.
Выходим из комнаты мятной на теплые доски веранды,
Промытой в каждой морщинке, будто колодезный сруб.
Утро, но жарко уже, лопухи у забора свернулись,
Только дыханье реки занавеску еле колеблет.
Скорее туда! Но, горожанка, ты спохватилась:
Надо бы окна закрыть! — Возвращаемся окна закрыть.
Там, помогая друг другу, мешаем, и разобраться,
Где руки твои и мои, невозможно в зеленой прохладе.
Вижу у глаза загар золотистый темнеет,
Чую у губ своих солнечный запах загара...
Надо бы двери закрыть, — шепчешь ты бесполезно —
Некогда, окна и те мы не успели закрыть...

ПОСЛЕ ДОЖДЯ

Ты свои печали выжми,
Словно косы поутру,
У янтарной старой вишни
Я глаза тебе утру.

Нет, не так. Ты косы выжми
И отправься по дождю,
В золотой пахучей пижме
Я местечко подыщу.

И не так. Подсохли комья,
Но в рябинке золотой
Притаилось насекомье,
Притворилось сиротой.

Огорошенную степью
Жавороночью свирель
Маком розовым растеплю
От насмешливых зверей.

Только так. И свет вечерний,
Будто личико зажег,
Сладко дышащий в люцерне
Разметавшийся стожок.

От загара золотая,
Повителью обвита,
Стихла ты, жуков считая
И на радуге цвета.

ХУДОЖНИК

Природой очарован
До омутного дна,
Осенних вечеров он
Искал полутона.

О, колористу мало,
Что, зренье утоля,
Тихонько из тумана
Выходят тополя.

О, колористу надо,
Чтоб ощутить могли
В палитре листопада
Застенчивость земли.

Перебирал как четки
Он краски наугад
И отблескам нечетким,
Ворча, был очень рад.

А на его мольберте
Кричащие мазки,
Как маленькие черти,
Казали языки.

И он, срывая галстук,
Опять в картину лез
И матерно ругался
На весь осенний лес...

Потом на вернисаже
Стояли не дыша:
Ах, тихие пейзажи!
Ах, тонкая душа!

ОСЕННИЙ СВЕТ

Осень, золото везде,
Скоро будет листопад,
От берез в лесу весь день
Тихий свет, как от лампад.

И привиделось окно,
Где с полей через кювет
На меня давным-давно
Шел такой же ясный свет.

Я хотел бы в том селе,
Свету чистому подстать,
На обеденном столе
Напоследок полежать.

. . .

Зима раскаялась, лаская
Отсыревающий лесок,
И снова роскошь городская,
И краски выпустили сок.

Как принесли из реставраций
Картинки тусклой старины,
Василия врата и вратцы
Бессолнечно озарены.

И весь расписан, разотворен,
Подпив на маслену, собор
Не вычурен, а чудотворен
В своем паренье над собой.

И драгоценнее реликвий
И малахита-серебра
Напоминание о тыкве
Витой округлостью ребра.

Морозец мягкий, древнерусский,
И на колесах навезли
сенной откуда-то потруски
Изысканные “Жигули”.

А из гостиницы “Россия”,
С усов облизывая крем,
Глядит какой-нибудь разиня
На вечно раскаленный Кремль.

. . .

Коновязь. Мороз. И кони,
Под оконцем заскучав,
Как святые на иконе,
Клонят шеи до плеча.

И такой же синий-синий
И вздохнувший тихо взгляд,
И блестит на гривах иней —
Их серебряный оклад.

В этих отсветах России
Мы не раз еще найдем,
Что сравняются святые
Одинаковым трудом...

А пока у коновязи
Бьют копытами об лед,
Ездовой на нефтебазе
С кумовьями водку пьет.