Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 2006, 2

Сурдоперевод

Дневники, письма, стихи — пересекаются. Сядешь за письмо — выходит стихотворение, запишешь стихотворение — а это дневниковая заметка. В очередной раз заплутав, определила разницу: дневники — письма от меня нынешней ко мне будущей, стихи — ответы на них. Записала и эту сентенцию. Вот выписки из дневников 2004—2005 годов. Мой скромный вклад в жанр ars poetica.

Блокнот — каракули, тетрадь для чистовиков — прописи. У меня почерк гораздо лучше, чем у моей музы.

 

Пишу, чтобы выровнять внешнее и внутреннее давление. Чтобы не расплющило (горе) и не разорвало на части (счастье).

 

Отнесла на помойку шесть огромных мешков: обувь, одежда, книги. Бомж перерыл все шесть, но взял только стопку журналов “Табурет”.

Думала назывными предложениями. Как Адам в раю. Потом не думала вовсе. Как Ева.

 

Толстой: “Жить так, будто в соседней комнате умирает любимый ребенок”. А я сейчас живу так, будто этот ребенок умирает у меня во чреве.

 

— Ты понимаешь, что понимание невозможно?

— Понимаю.

 

Написать = выдохнуть. Жить уже написанным = дышать углекислым газом.

 

Я хочу написать книгу, в которой ни разу не будет употреблено слово “я”. И я ее напишу!

 

“Лучше всего запоминаются вещи постыдные” (Цицерон).

 

Поэзия в стихах — гостья. Иногда она гостит подолгу. Но никогда не остается навсегда.

 

Что общего у самых плохих и самых хороших стихов? И в тех и в других нельзя угадать, какая строчка пришла первой. Впрочем, те и другие чаще всего пишутся подряд.

 

Задалась вопросом: обогнала ли я уже календарь? Пересчитала стихи, написанные в этом году. 366.

 

Дарю книги — мe╢чу свою территорию.

 

— Мне надоело, что все называют меня собакой Павлова. Какую бы фамилию мне взять?

— Баскервиль.

 

Первородство поэзии: исток европейской прозы — жизнеописания трубадуров.

— Хочу что-то вспомнить, а что, не помню. К чему это?

— К стихам.

 

Постмодернизм: пошлость, выдающая себя за иронию.

 

“Ты, мой первый и мой последний Светлый слушатель темных бредней” — Ахматова — Гаршину в “Поэме”. А после разрыва исправила: “Ты, не первый и не последний Темный слушатель светлых бредней” (“Записки” Чуковской).

 

“Понимание — сумасшествие на двоих” (Подорога).

 

Узнав от врача, что муж умирает, жена Лозинского приняла яд. И умерла следом, в тот же день. Но самое прекрасное — то, что она ему об этом не сказала.

 

Оговорилась: “Надо записать это по свежим слезам”.

 

Не спеши. Страница “Ответы” — последняя в учебнике.

 

Собираю слова в стихи, как вещи в заграничную поездку — выбирая самые нужные, нарядные, легкие, компактные.

 

Электротехника: проза — последовательное соединение, поэзия — параллельное.

 

Лежу в горячей ванне, ищу последнюю строчку, нахожу — и мороз по коже...

 

“Произведения, в которых имеются теории, все равно что подарки, с которых не сняли ценник” (Пруст).

Безумие = вдохновение на холостом ходу.

 

Тысяча и одну ночь читать тебе вслух “Тысячу и одну ночь” — великую книгу о том, как любопытство спасает одних и губит других.

 

Живу по рельсам. Которые сама кладу. Где беру? — Разбираю пути сзади.

 

Словарь Фасмера: второй том кончается словом муж, третий начинается словом муза.

 

— Ну хоть раз признайся мне в любви без напоминания!

 

Вот: смысл жизни — в снятии противоречия между телом и душой. Снимешь — бессмертен. Только фигушки снимешь!

 

Из двух зол выбираю Ахматову.

 

Дневники — письма от меня бывшей ко мне будущей. Стихи — ответы на них.

 

Мое время — время, которое показывают солнечные часы лунной ночью.

 

Стрекозы любились так самозабвенно, что упали в реку, забились, затрепыхались, и стрекозел, оттолкнувшись от своей подружки, оторвался и улетел. А она, еще с минуту поборовшись, затихла и отдалась течению.

 

Проза — матч целиком, стихотворение — только голы и голевые ситуации.

 

Записывая стихи, чувствую неловкость (отсюда — докторский почерк блокнотов). Они уже есть. А в записи есть что-то жлобское. Так Дон Жуан записывает имя очередной жертвы, подробности очередной победы.

 

— Так вы хотите, чтобы читателю показалось, что он перлюстрирует чужие письма?

— Я хочу, чтобы читателю показалось, что я перлюстрировала письма, адресованные ему, и бессовестно их цитирую.

 

В конце самой последней моей строки будет стоять двоеточие:

 

Вдохновение — половой акт с языком. Я всегда чувствую, когда язык меня хочет. И никогда ему не отказываю. И мне с ним всегда хорошо. А ему со мной? Боюсь, ему никогда не бывает так хорошо, как мне.

 

Стравинский: “Я люблю сочинять музыку больше, чем саму музыку”.

 

Стихи графомана — пение под караоке.

 

Посвящаю посвященным.

 

Учу английский, ловлю себя на том, что говорю не то, что хочу сказать, а то, что могу. Потом — на том, что и по-русски говорю примерно так же. И только в стихах мне иногда удается сказать то, что хочу. И тогда мне кажется, что я говорю (пишу) не по-русски, а на каком-то другом языке, по-настоящему родном.

 

Все писатели пишут на чужих книгах. Но одни на полях, а другие — поверх текста.

 

Как я и предполагала, все получилось не так, как я предполагала.

Версия для печати